ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 1

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




Язык мой – Враг мой
(о Великом Лицемере и Могучем Душегубе)
В последнее время появились работы, связывающие менталитет русских людей с особенностями их генотипа. Кое-кто на основе особенностей русского менталитета даже пытается ввести в обиход такое понятие как «русская раса». И это имеет место, несмотря на наличие строгих доказательств, как физиологами, так и психиатрами того, что человеческий мозг полностью сформировался уже в глубокой древности и что умственные способности человека никак не зависят от его расовых анатомических и физиологических особенностей. Если бы удалось клонировать человека, проживавшего несколько тысячелетий назад, то и его интеллектуальные способности, и его менталитет были бы практически такими же, как и у современных людей, воспитанных в той же языковой среде. В предлагаемом обобщении всех известных автору фактов и наблюдений других лиц показано, что менталитет русскоязычного человека формируется именно его языком а, именно, основанными на нём бессознательным формированием личности и осознаваемым личностью воспитанием. Как русскоязычные россияне, так и русскоязычные украинцы, евреи, немцы, армяне и др. имеют одни и те же порочные черты характера, и поэтому-то на Западе и принято всех русскоязычных людей называть русскими, независимо от их этнического происхождения. Разница между ними заключается, прежде всего, в том, что одни из них абсолютно не стесняются своих порочных черт характера и беспрекословно покоряются стихии своих необузданных разумом влечений, другие же тщательно их скрывают и предаются разуму вместо чувств, подавляя свое бессознательное влечение к порокам волевыми усилиями. Поэтому-то любые объяснения несовершенства ментальности русскоязычных россиян и украинцев (хорошо известного и им самим) ущербностью их национального генотипа не имеют под собой никаких оснований и являются ни чем иным, как проявлением расизма. Психологи «расисты» коллективное сознательное народа – народную культуру ошибочно противопоставляют не коллективному бессознательному народа, несущему в себе информацию психического мира всей нации и закрепляющемуся в подсознании каждого инивидуума вместе с национальной языковой картиной мира, а некому врожденному национальному генотипу. Именно, несовершенство русской языковой картины мира, а не мнимый русский национальный генотип, ответственно, как за инфантильность, так и за порочный менталитет большинства русскоязычных людей. Эти инфантильные люди, обладающие преимущественно простодушным вариантом органического характера психики, не способны или же просто не привыкли подавлять волевыми усилиями свои бессознательные влечения, вызванные соответствующими их языковой картине мира порочными и тлетворными бессознательными психическими установками.
Учитывая важность для русскоязычного человека преимущественно убедительности, а не доказательности утверждений (как это подметили многие философы и психологи), автор вполне сознательно максимально обнажил все недостатки русскоязычного человека, приведя самые нелицеприятные откровения известных философов, психиатров, психологов, лингвистов, филологов, историков, писателей, журналистов и очень наблюдательных рядовых людей. Поэтому он, конечно же, рискует быть обвиненным ультрапатриотами или же ценителями русского языка в русофобии, несмотря на то, что и сам является русскоязычным и, к тому же, с самого детства привык мыслить на русском языке. Однако, так как это – вполне естественная реакция для русскоязычного человека, то никаких обид со стороны автора на это не будет. Автор живет среди русскоязычных людей. Большинство его родственников, друзей и просто знакомых тоже русскоязычны. И вот им то всем он и хочет помочь избавить своих потомков от инфантильности и связанного с ней порочного менталитета. Возможно, некоторые из них не поймут его и затаят на него обиду. И с этим, конечно же, придется смириться, ведь, насильно мил не будешь. Как говорят французы: «Такова жизнь».
Так как всё излагаемое далее является публицистическим произведением, а не строго научной работой, то с целью придания большей убедительности некоторым своим утверждениям автор не избегал также и эмоционально окрашенных оценок возможных последствий влияния русскоязычного менталитета на судьбы людей и государств. Такие же эмоциональные высказывания содержатся и во многих цитатах, воспроизводящих взгляды других людей на рассматриваемые здесь проблемы. Поэтому, чтобы те люди, которые искренне относят себя к воображаемому ими русскому этносу, не слишком травмировали свою психику, им надо четко понимать следующее. Там, где авторы приведенных здесь цитат используют терминологию «русский», все же следует понимать «русскоязычный человек». Большинство рассматриваемых здесь проблем являются, прежде всего, языковыми, а не этническими.
В ходе исторических и лингвистических исследований автору удалось проникнуть в некоторые исторические «тайны» и установить возможные этимологии многих этнонимов, а также и концепт, соответствующий, как термину «оукраина», так и наименованию державы Украина. Для того чтобы предлагаемый материал был доступен для понимания как можно более широкому контингенту интересующихся проблемами, находящимися на стыке многих наук (лингвистики, психологии, философии, истории и др.), автор старался употреблять как можно меньше специальных терминов. Поэтому, он приносит свои извинения всем специалистам в области этих наук за возможные терминологические некорректности.
Автор: Павло Даныльченко.

«Переход лингвистики на антропологическую парадигму, совершившийся в последние десятилетия XX в., стимулировал быстрое развитие междисциплинарных областей гуманитарных исследований, в основе которых лежит триединство «человек – язык – культура»… В основе сопоставительной лингвокультурологии как самостоятельного научного направления лежит конкретная лингвокультурологическая концепция, согласно которой взаимопроникновение языка и культуры представляется настолько тесным, что по сути количество языковых единиц, не содержащих в той или иной степени культурный компонент, минимально» (Гаухар Алимжанова, «Сопоставительная лингвокультурология: сущность, принципы, единицы», Автореф. диссертации, http://www.pandia.ru/394052/). Различные направления антропологической лингвистики восходят, как известно, к концепции Вильгельма фон Гумбольдта, который видел в языке воплощение и проявление духа народа, его миропонимания и менталитета: «Люди живут не только в объективном мире и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать реальность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых специальных проблем общения и мышления. На самом же деле «реальный мир» в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы. Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе, те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения» (Эдуард Сепир, цит. по: Бенджамин Ли Уорф, «Отношение норм поведения и мышления к языку», http://kant.narod.ru/whorf.htm); «Сознание отображает себя в слове, как солнце в малой капле вод. Слово относится к сознанию, как малый мир к большому, как живая клетка к организму, как атом к космосу. Оно и есть малый мир сознания. Осмысленное слово есть микрокосм человеческого сознания» (Лев Выготский, «Мышление и речь», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Psihol/Vugot/07.php); «Язык можно сравнить со зрением. Подобно тому как малейшее изменение в устройстве глаза и деятельности зрительных нервов неизбежно дает другие восприятия и этим влияет на все миросозерцание человека, так каждая мелочь в устройстве языка должна давать без нашего ведома свои особые комбинации элементов мысли. Влияние мелочи языка на мысль в своем роде единственно и ничем не заменимо… Лишь при помощи языка созданы грамматические категории и параллельные им общие разряды философской мысли; вне языка они не существуют и в разных языках различны. Самое содержание мысли относится к этим категориям различно в разных языках даже народов сродных и живущих в сходных физических условиях, неизбежно дает другие восприятия и этим влияет на все миросозерцание человека, так каждая мелочь в устройстве языка должна давать без нашего ведома свои особые комбинации элементов мысли. Влияние всякой мелочи языка на мысль в своем роде единственно и ничем незаменимо. Человек, говорящий на двух языках, переходя от одного языка к другому, изменяет вместе с тем характер и направление течения своей мысли, притом так, что усиление его воли лишь изменяет колею его мысли, а на дальнейшее течение ее влияние лишь посредственно. Это усиление может быть сравнено с тем, что делает стрелочник, переводящий поезд на другие рельсы» (Александр Потебня, «Язык и народность» // «Эстетика и поэтика», http://genhis.philol.msu.ru/article_158.shtml).
«Мы мыслим мир таким, каким нам оформил его сначала наш язык. Различия в философии и духовной жизни стоят в неосознаваемой зависимости от классификации, которую осуществляет язык». Лео Вайсгербер считает язык «промежуточным миром» (Zwischenwelt), который находится между реальным миром и человеком, его сознанием. «Под человеком здесь надо иметь в виду и ученого, который, как и все прочие, по Л. Вайсгерберу, не в состоянии в своей исследовательской деятельности освободиться от уз, налагаемых на него картиной мира, заключенной в его родном языке. Он обречен видеть мир сквозь призму родного языка. Он обречен исследовать предмет по тем направлениям, которые ему предсказывает его родной язык… Но наибольшими «мировоззренческими» возможностями обладает лексическая система языка. Вот почему вайсгерберовская концепция языковой картины мира является подчеркнуто словоцентрической. Вот почему центральное место в ней занимает категория Worten der Welt (вербализации или ословливания мира). Вот почему его образ языковой картины мира выглядит по преимуществу как система лексических полей» (Валерий Даниленко, http://www.islu.ru/danilenko/articles/vaiskart.htm). «Понятие может стать свободным, номинативным значением слова, но и в этом случае семантика слова в целом, рассматриваемого в системе аспектов языка, не исчерпывается и не ограничивается только выражением этого понятия. Что же касается других видов лексических значений слов, то эти значения настолько слиты со спецификой данного конкретного языка, что общечеловеческое, понятийное, логическое содержание в них обрастает со всех сторон своеобразными формами и смысловыми оттенками национального творчества данного народа» (Виктор Виноградов, «Основные типы лексических значений слова», Избр. тр. «Лексикология и лексикография», М., 1977, С. 162-189, http://www.philology.ru/linguistics2/vinogradov-77a.htm).
«Слово отражает не сам предмет реальности, а то его видение, которое навязано носителю языка имеющимся в его сознании представлением, понятием об этом предмете. Понятие же составляется на уровне обобщения неких основных признаков, образующих это понятие, и поэтому представляет собой абстракцию, отвлечение от конкретных черт. Путь от реального мира к понятию и далее к словесному выражению различен у разных народов, что обусловлено различиями истории, географии, особенностями жизни этих народов и, соответственно, различиями развития их общественного сознания. Поскольку наше сознание обусловлено как коллективно (образом жизни, обычаями, традициями и т. п., то есть всем тем, что выше определялось словом культура в его широком, этнографическом смысле), так и индивидуально (специфическим восприятием мира, свойственным данному конкретному индивидууму), то язык отражает действительность не прямо, а через два зигзага: от реального мира к мышлению и от мышления к языку. Метафора с зеркалом уже не так точна, как казалась вначале, потому что зеркало оказывается кривым: его перекос обусловлен культурой говорящего коллектива, его менталитетом, видением мира, или мировоззрением» (С. Тер-Минасова, «Язык и межкультурная коммуникация», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/Ter/_06.php). «Объектом семантического описания стало мировидение, отображенное в структуре языка, получившее название языковая картина мира (ЯКМ). Понятие «ЯКМ» основано на положении о том, что каждый естественный язык по-своему членит мир, т. е. воплощает в значениях слов и их композиций свой специфический способ концептуализации действительности, и, следовательно, можно утверждать, что каждый конкретный язык отражает обыденное мировидение, интерпретирует и формирует этнокартину мира… Языковые репрезентации этих смысловых универсалий в их связи со специфичностью языка становятся объектами семантических исследований, объединенных общей задачей показать, как тот или иной язык отображает мир… Хотя ЯКМ не тождественна мировоззрению, она тесно связана с ним, поскольку отражает определенный способ восприятия и концептуализации мира, характерный для представителей определенной культуры. Кроме того, ЯКМ отчасти формирует тип отношения человека к миру и задает нормы его поведения. Н.Д. Арутюнова замечает: «Мир для современного человека двойственен. Он распадается на Универсум, или Чуждый мир (ср. «Оно» М. Бубера, «Autre» французских экзистенциалистов), и мир человеческого существования, «наличного бытия» (ср. «Dasien» М. Хайдеггера). Первый бесконечен, безграничен, но (в принципе) исчислим. В Универсуме все подчинено законам, единым для всех. В мире человека царствует его величество случай: представления человека о жизни национально специфичны. Естественный язык отражает мир человека в национально специфических вариантах» (Лариса Никитина, «Антропоцентристская семантика: образ homo sapiens по данным русского языка», http://www.modernlib.ru/books/larisa_borisovna_nikitina/antropocentristskaya_semantika_obraz_homo_sapiens_po_dannim_russkogo_yazika/read_1/).
«Конечно, прежде всего, следует иметь в виду, что исторические (даже и на уровне микродиахронии) изменения словарного состава нередко свидетельствуют об изменениях ментальности (иногда – и о чьих-то попытках изменить её). Ментальность – «миросозерцание в категориях и формах родного языка, в процессе познания соединяющее интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях» [Владимир Колесов, «Язык и ментальность», СПб., 2004, 15]. Трансформировать ментальность, таким образом, можно с помощью «обратной связи», то есть путем регулирования частотности каких-то слов и устойчивых словосочетаний, их переосмысления, придания им коннотаций, стилистической маркированности либо ремаркации и прочее. С течением времени – при условии определенной настойчивости пропагандистов и агитаторов (иначе – политтехнологов) и эффективности имеющихся у них технических возможностей, времени исторически непродолжительного – в сознании этносоциума, носителя конкретного языка и соответствующей ментальности, происходят метаморфозы, программируемые идеологами-языкотворцами» (А. Д. Васильев «Игры в слова: население вместо народа», http://www.philology.ru/linguistics2/vasilyev-07.htm). «Ментальность есть естественное духовное проявление самобытности мироощущения, миропонимания и мироотношения к природе и обществу, как отдельного индивида, так и определенных сообществ. Ментальность не рефлексируется сознанием, а эмоционально отражается в поступках людей. К.Г. Юнг это называл: «архетипы бессознательного» (К.С. Романова, «Российская ментальность и либерализм», www.ifp.uran.ru/files/publ/eshegodnik/2005/11.pdf ).
«Повторю старую мысль: первая причина неудач – отсутствие своего языка, использование языка противника, который владеет смыслом своих понятий, а мы – нет. Давно известно: кто владеет языком, тот и властвует. Уже около ста лет философы бьются над этой загадкой: что за сила в слове? Почему язык – главное средство господства? Есть разные теории, но факт несомненный. Потому-то такая борьба идет за школу – она дает детям язык, и его потом трудно сменить. Писатель Оруэлл дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз – специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов. Понятие Оруэлла вошло в философию и социологию, создание новоязов стало технологией реформаторов – разве мы этого не видим сегодня в России!» (Сергей Кара-Мурза, «Старые вопросы», http://gromada-ks.blogspot.com/2011/06/blog-post_01.html). На то, что исскуственно созданный язык (новояз) может уродовать психику и ментальность общающихся на нем людей, многие понимали и до Оруэлла: «Критику бытующих взглядов на природу языка ученый (Потебня, – П.Д.) начинает с аргументированного разбора теории сознательно-намеренного изобретения языка, которая предполагала, что природа и формы человеческой жизни способны принимать любые виды в зависимости от произвола человека. Эта теория, основанная на вере во всемогущество человеческого разума и воли, строилась на убеждении, что посредством законодательства возможно сообщить языку все необходимые для реализации его функций качества. В этой связи Потебня замечает, что язык приобретает все необходимые качества не по произволу людей, а в силу естественной эволюции. Не соглашаясь с мнением Ломоносова, считавшего, что использование слов позволяет человеку стать выше животных, Потебня замечает, что значимость слова еще не объясняет природу языка, так как упование на врожденное и сразу данное слово исключает долгий и непростой путь развития языка от мимики и отдельных звуков до членораздельной речи, передающей все изгибы мысли. «Язык, – пишет Потебня, – подобно всем человеческим изобретениям, вначале груб и только исподволь достигает совершенства» (Н.И. Безлепкин, «Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии» // «Язык как психологический феномен: философско-лингвистическая теория А.А. Потебни», http://sbiblio.com/biblio/archive/beslepkin_fil/04.aspx).
К такому лингвопсихологическому воздействию наиболее восприимчивыми всегда были слабо интеллектуально развитые общества, в которых вместо активного погружения в действительность и критического мышления прививались соответственно пассивная созерцательность и вера в общепринятые догмы. Да и сейчас то, оно не менее успешно влияет, именно, на русскоязычное население, реагирующее преимущественно на слова, а не на проявления им игнорируемой действительности: «При болезненной нервной системе, при ее парадоксальном состоянии теряется восприимчивость к действительности, а остается восприимчивость только к словам. Слово начинает заменять действительность. В таком состоянии (а, тем самым, преимущественно и в вайсгерберовском «промежуточном мире», – П.Д.), по мнению академика Павлова, находится сейчас все русское население. «Вообще, – закончил академик Павлов, – я должен высказать свой печальный взгляд на русского человека. Русский человек имеет такую слабую мозговую систему, что он не способен воспринимать действительность как таковую. Для него существуют только слова. Его условные рефлексы координированы не с действительностью, а со словами» (Бенедикт Сарнов, «Начало мира в слове», http://www.lechaim.ru/ARHIV/115/sarnov.htm; Н.А. Гредескул, «Условные рефлексы и революция: По поводу выступления акад. И.П. Павлова», «Звезда», 1924, №3, 70,. С.149; http://izvestia.ru/science/article3121425/); «В самом деле, для русского менталитета является центральной, фундаментальной такая особенность, как «тотальная словесность», специфическое «лингвистическое чутьё», поэтому русская культура – это всегда особое лингвокультурное пространство, в котором любые макро- и микродинамические изменения характеризуются тесной связью глобальных социально-культурных процессов и языка. Всякий момент русской культурной истории имеет соответствующее вербальное оформление, отражающее основные черты его мироощущения и миропонимания» (Л.В. Щеглова, Н.Б. Шипулина, Н.Р. Суродина, «Культура и этнос // Язык как основа национальной культуры», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/KultEtn/02.php ).
Из-за восприимчивости преимущественно к словам, а не к действительности русскоязычный человек и не может быть реалистом и прагматиком. Он обречен быть закоренелым идеалистом, предпочитающим потугам к достижению реально возможных успехов бездеятельное пребывание в состоянии постоянного словесного самообмана и ожидания чуда или же халявы (подачки). Тем самым, он может быть лишь бесплодным маниловским мечтателем, прячущимся от реальности во внутреннем мире своих чувств и словесных переживаний и при этом довольствующимся невоплотимыми в действительность «миражами» своего буйного словесного воображения: «Россия – фантастическая страна духовного опьянения, страна хлыстов, самосожигателей, духоборов... Русской душе не сидится на месте. В душе народной есть какое-то бесконечное искание, искание невидимого града Китежа, незримого дома. Перед русской душой открываются дали, и нет очерченного горизонта перед духовными ее очами. Русская душа сгорает в пламенном искании правды, абсолютной, божественной правды и спасения для всего мира и всеобщего воскресения к новой жизни» (Николай Бердяев, «Судьба России // Психология русского народа», 1914-1917, http://lib.rus.ec/b/168578/read); «…иррациональность» (или «нерациональность») – в противоположность так называемому научному мнению, которое официально распространялось советским режимом; подчеркивание ограниченности логического мышления, человеческого знания и понимания, непостижимости и непредсказуемости жизни…» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm); «Идеализм – главное, что до сих пор поднимало и, видимо, будет поднимать русский мир на новые орбиты развития. Если же идеальная цель теряется из виду, общественная деятельность замедляется и расстраивается. Русскому взгляду свойственна романтическая, поэтическая, я бы сказал, дальнозоркость (к сожалению, лишь в мнимом, а не в действительном пространстве, – П.Д.). Что рядом – покосившийся забор, дурная дорога, сор в ближайшей подворотне – видится ему смутно. Зато светлая даль, миражи на горизонте известны в подробностях. Уделяя больше внимания желаемому (как правило, несбыточному, – П.Д), чем действительному, такой взгляд на вещи приводит к (заведомо безрезультатным, – П.Д) поискам единственной правды, высшей справедливости. Создает ощущение, если не исключительности, то особенности, непохожести на соседей» (Владислав Сурков – один из авторов очередной официальной стратегии-утопии развития России, «Русская политическая культура. Взгляд из Утопии», http://www.kreml.org/opinions/152681586). Такое мировосприятие характерно для людей, обладающих аутистичностью психики: «Суть одухотворенно-философской аутистичности – в способности отрешаться от непосредственной реальности, в которую мы все погружены, так что в этой отрешенности из далекой глубины начинают проступать тайные письмена. К ним шизоид начинает подбирать символический ключ, который находит в сокровищницах своей души. Он стирает налет второстепенностей, шелуху малозначимых подробностей, и его взору открывается более широкое панорамное видение. Все это делает шизоида углубленным той самой глубиной, что лежит по ту сторону непосредственной действительности. В идеалистических построениях как вечный лейтмотив звучит: реальный мир – только покрывало, срывая которое, обретаешь всю полноту реальности, той самой, глубже и помимо которой уже ничего нет, ту самую, что не происходит из чего-то иного, а лишь из себя же самой, а все остальное из нее. Эта Реальность и есть Аутистичность с большой буквы. Если аутистичность есть самособойность (перевод термина), то эта Реальность и есть высшая самособойность, завершенная и завершаемая сама собой, осуществленная, сама в себе живущая Гармония. Для верующего шизоида – это Бог, для неверующего – что-то, что Бога заменяет. Шизоидная (аутистическая) душа живет под знаком поиска высшей Гармонии. И мука такого человека – завершить свою аутистичность, замкнуть ее Гармонией… Аутистическое (самособойное) размышление и чувствование мало опираются на реальные земные факты, однако это не ошибочность, а особенность такого мышления. Реалисты живут и мыслят в тесном соприкосновении с реальной жизнью, а шизоиды поднимаются, отрываясь от реальности, все выше и выше к вершине Духа. По мере этого восхождения мысль отталкивается уже не от фактов жизни, которые остались далеко внизу, а сама от себя. Одно понятие переходит в другое, третье, между ними возникает сложная мыслительная игра. Мысль все более очищается от аромата земной реальности и входит в разреженный воздух царства чистых понятий» (Павел Волков, «Разнообразие человеческих миров», http://lib.rus.ec/b/162076/read).
Однако же идеальность (нереальность) поставленных перед собою целей, как и любые другие ложные побуждения, приведет, в конце концов, к разочарованию, к апатии и к депрессии а, тем самым, и к потере веры в свои силы, к застойной деградации общества и к возврату на круги своя: «Иллюзии обладают большой поддерживающей силой. Вера помогает справиться с переживанием бессилия, мечта – с чувством бессмысленности бытия, идентификация с героем – найти выход из внешне безвыходной ситуации. Без иллюзий человек, ограничивший свой мир реальностью, ощущает себя вынужденным к ее принятию и неспособным что-либо в ней изменить… Противоположным состоянием является магическое всемогущество и ожидание несбыточного (в отличие от несбывшегося), завершающееся травматичным разочарованием» (Д.С. Рождественский, «Иллюзия и рождение реальности», http://russia.ecpp.org/book/export/html/59); «Они пройдут – расплавленные годы народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, воздвигнет сломанный престол, а сам уйдет молчать в свои берлоги, работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, цареву радуясь бичу, от угольев погасшего пожара затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж на плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж – наш неосуществимый сон!» (Максимилиан Волошин, «Китеж», 1919, Коктебель, http://slova.org.ru/voloshin/kitej/); «Русский человек находится во власти ложной морали, ложного идеала праведной, совершенной, святой жизни, которые ослабляли его в борьбе с соблазнами. Эту ложную мораль и ложную святость Достоевский раскрыл и предсказал их последствия, Толстой же проповедовал их» (Николай Бердяев, «Духи русской революции» // «Из глубины», http://ixbook.net/read_duhi_russkoj_revolyucii_id71900_page10.html). К тому же русского человека эта ложная мораль и ложная святость: «Ослабляли настолько, что не было у него ни сил, ни возможности противостоять злу – и он сам, сознательно, погружался в него, погружался в скотство: «Русский человек либо свинья, либо уж сразу святой, а быть простым законопослушным гражданином ему скучно» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16).
И совсем не случайно правдивым (истинным) для русскоязычного человека является формируемое лишь словесно в его воображении принципиально не достижимое идеальное – совершенное (возвышенное) и справедливое (как не жестокое, так и не милосердное), а не окружающее его реальное – практичное (будничное) и несправедливое (как милосердное, так и жестокое). А, ведь то, в повседневной реальности и нет ничего, как идеально совершенного и справедливого, так и абсолютно правильного и прямого. Всё в ней, как правило, насыщено определенными недостатками и проявлениями несправедливости и, поэтому-то, линии нашей жизни и являются кривыми (санскр. и хинди «vakra», узб. «букри», чагат. «bogri», исл. «boginn» – кривой; бенг. «bakratā» – кривизна). Да и все то естественные процессы описываются графически «кривыми», а не «прямыми», и даже пространственно-временной континуум, как оказалось, обладает кривизной. И, если бы на самом деле все было бы прямым (ровным, гладким), и за всё воздавалось бы лишь по заслугам, то постоянно грешащий русскоязычный человек просто не смог бы выжить в таком немилосердном идеальном мире: «Если бы в России строго выполнялись все законы, и никто не брал взяток, жизнь в ней была бы совершенно невозможна» (Александр Герцен, http://cbs.lib33.ru/jirbis/vk/gercen.html). Поэтому-то, санскритскому «vakra» – кривой соответствуют, как нем. «wahrheit» и «wahr»» – правда, истина; настоящий, истинный, верный, действительный, сущий, правильный, подлинный, правдивый, так и нем. «wohl», бенг. «bhāla», сакск. «pharra» – благо. А латинскому «prāvus» – кривой, искривленный, неровный, несправедливый соответствуют гр. «πράξη» – практика и «πραγματικός» – реальный; индон. «prakrta» – естественный, природный; швед. «prakt» и нем. «pracht» – блеск, величие, великолепие; а также укр. «правда», «правий», «правити» – управлять чем-либо, искривляя требуемым образом траекторию его движения или же корректируя темпы и направления реализации каких-либо его функций и укр. «правець» – столбняк, приводящий к тоническому сокращению мышц спины и шеи а, тем самым, и к искривлению позвоночника. Русские же слова «правильный» и «неправильный» не имеют точного соответствия в латинском языке. Имеет место лишь «буквальное» совпадение слов «правильный» и «prāvus», так как для русскоязычного менталитета их смысл взаимно противоположен (в латинско-русском словаре слово «prāvus» переводится и как неправильный). Это указывает на переосмысление данной латинской лексемы в русском языке. Тем самым, подтверждается и нелогичность отождествления желаемой (мнимой) правды с истинными проявлениями действительности, преимущественно являющимися не только не желаемыми, но даже и нелицеприятными.
Наличие во всех индоевропейских языках большого множества слов, на основе которых сформировалась горная лексика, позволило лингвистам прийти к заключению, что праиндоевропейская лексика возникла, именно, в горной местности: «Естественно допустить, что такая разветвленная горная лексика и связанные с нею представления могли возникнуть лишь в условиях обитания в горных областях» (Т.В. Гамкрелидзе, В.В. Иванов, «Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры», Тбилиси, 1984, Т. 2, с. 236, http://ielang.narod.ru/). Проживавшие в горных котловинах высокорослые и длинноногие праиндоевропейцы считали землю не плоской, как коренастые жители равнин, а изогнутой вниз подобно поверхности котла или же чаши. В их представлениях края ойкумены, аналогично верхней кромке чаши, были возвышенными и благодаря этому то и сливались на горизонте с небом. Не зря же во многих индоевропейских языках слова «край» и «конец» происходят от корней слов «высокий», «верхний» или «рослый». Так, например, если в германских языках от праиндоевропейской основы *b[h](e)rĝ[h] в значении «высокий» образовалась лексема «berg» – гора, то в славянских языках от нее образовалась лексема «brzeg», означающая в польском языке не только берег, но и край. Произошедшая от неё же английская лексема «marge» тоже означает не только берег, но и край, а лексемы хинди «barhata», исл. «barmur» и лит. «briauna» – тоже край. На азербайджанском языке «uca» означает высший, а «uc» – конец, вершина. Греческое же слово «ἀκρο» означает, как высокий, так и конец. В то время как др.-гр. «ἄνθος» означает росток и верх, то др.-индийское «antas» и англ. «end» означают край и конец. Если хинди «sīrṣa» – высший, а «sarvōcca» – высочайший, то эст. «serv» – край. Если гол. «kroon» означает крона, корона – то есть фактически верхушку, то нов.-перс. «karān» и осет. «карон» означают край.
Небосвод для праиндоевропейцев был не только возвышенной, но также и кривой (изогнутой вверх) поверхностью – небесной полусферой, опирающейся на землю на горизонте. Возможно, вследствие этого небожителей – богов (фриг. «багайос», авест. и др.-перс. «baga») и духов они и величали не только лишь всевышними, но и кривами (др.-индийскому «bhaga» – небесному кравчему, наделяющему людей долей, счастьем, имуществом, соответствует др.-инд. «bhogas» – изгиб; гол. «boog» и исл. «boga, bugur» – дуга; каннада «bāgu» – кривизна; швед. «båge» – дуга, кушак, «bågen» – кушак, контур, петля; чечен. «бохь» – верхняя часть, вершина). Предки эвенков (тунгусов), вытесненные китайцами на север вместе со славяноариями, считали кривыми (высочайшими, великими, могущественными) не только богов и небо, но и землю и вселенную: «эвенк. «буга» – 1) местность, страна, земля;… 2) мир, вселенная, свет;… 4) небо, небосвод;… 5) бог, дух…» (http://evengus.ru/language/dict/evk-rus/br.html). Кривым небо считали и метисные потомки индоевропейцев – тюркюты (кёк-тюрки – небесные или голубые тюрки, кривы-тюрки). Тюркское слово «кёк» (кар.-балк. «кёк», кр.-тат. и кирг. «kök» – небо) и бенг. слово «gagana» – небеса происходят от праиндоевропейской основы «*kоk / *kеk» – кривой, косой. Да и немецкому «himmel» – небу соответствует англ. «camber» – кривизна. Очевидно, благодаря кривизне не только гор, но и поверхностей земли и небосвода, от основ, означающих «высокий» и «верхний», образовались лексемы, соответствующие не только горным, но и связанным с кривизной терминам. Из-за этого, конечно же, очень сложно и установить – на каких конкретно лексемах основаны непосредственно анализируемые этнонимы индоевропейцев. Однако в том, что лексемы, связанные с кривизной, должны иметь для индоевропейцев не негативную, а преимущественно позитивную оценочную коннотацию, можно не сомневаться.
Горцами-кривами (высочайшими, величественными, могущественными) называли себя семитизировавшиеся индоевропейцы «hеку хасут» (hekau khosute) – гиксосы («hеk» – посох-крючок, обозначавший власть в Египте; ему соответ. укр. «гак», нем. «hook» и яп. «hokku» – крюк; греч. «γίγαντας» и лат. «gigas» – гигант, высокий; серб. «jak» – сильный; тамил. «kokku», кор. «hag» – кран, журавль, являющиеся олицетворением высоты). Гиксосы вместе с потомками хурритов хорреями (шасу) и месопотамскими изгнанниками хабири являются основными предками, как некоторых курдских народностей, так и евреев ашкеназов. Предки ашкеназов, после того как были выселены из Палестины (Ханаана) в Мидию, мигрировали из нее несколькими волнами в Паннонию и в Богемию (Канаан). Сначала вместе с мидийскими (мардскими) племенами аризантами – ализонами – алазонами (греч. Ἁλιζῶνες, Halizonians, Alazones, http://history.mk.ua/?p=88) в Европу проникли сигинны. Этноним «сигинны», образованный от сатемной формы «*сиг» основы «*гик», был лишь перенесен на цыган, появившихся в Европе гораздо позже. В конце первого тысячелетия мигрировали в Европу через Хазарию и родственные сигиннам кабары (потомки ханаанцев хабири и гиксосов, – Михаил Зильберман, «Гиксосы и их потомки», http://www.hapiru.ru/Text3-1.html). Кроме родственных иранским евреям курдов и табаристанцев (не ираноязычных горцев из прикаспийской провинции бывшей Мидии) в этнос кабаров, очевидно, влились и исповедовавшие в то время иудаизм некоторые дагестанские племена, частично предки вайнахов (чеченцев) и галгаев (ингушей), а также и славяноязычные пагериты (пугуры). Итальянцы и сейчас называют чехов «ceca». Иранские евреи (потомки хабири и гиксосов), являвшиеся наиболее активными проповедниками и участниками маздакитского движения, были выселены Хосровом Ануширваном из Ирана в прикаспийский «ханаан» – Табаристан, многие топонимы которого являются очень близкими к хазарским и дагестанским топонимам и этнонимам: Табаран, Табаристан – Табасаран (Табар-сар-ан), область и г. Сарийа – Сарир (Серир), обл. Кумис – кумыки, г. Каджжа – каджары / хазары, г. ал-Кабира – кабары (Ибн Ал-факих Ал-хамадани, «Книга стран /1/ Слово о Табаристане», http://www.drevlit.ru/texts/h/hamadani_tabaristan.php). Библия рассказывает о Тубале-каине как об основателе металлургии на земле. На табаристанском же диалекте «табар» – гора: «Табаран в своем названии сохранил этноним неиранского населения (Τάπυροι или Τόπεροι) (App. III 8, 4. 11,4), которое впоследствии захватило территорию расселения мардов (по близости к Амулу в Табаристане), которых переселил туда аршакидский царь Фрадат I» (И.И. Р., «История Табасарана», http://isaevir.narod2.ru/). Те же из иранских евреев, кому удалось избежать репрессий, мигрировали на кавказские земли будущего Хазарского каганата. Окончательно они покинули Табаристан и азийские степи, возможно, под натиском тюркютов: «Гумилёв пишет: «Происхождение абаров не установлено, ибо они не относились ни к хуннской, ни к телеской, ни к тюркской группе, а составляли «Особливое поколение». В истории Азии они упоминаются еще в VII веке, после чего были покорены тюркютами. Истинные абары были реликтом какого-то очень древнего этноса, слава которого гремела до VI века». Догадка Гумилёва истинна – этим этносом были степные израильтяне, которые не исчезли после VI века, а стали называться другими имена, прежде всего – «кабирами» (Владимир Бершадский, «Русско-ивритский этимологический словарь», http://world.lib.ru/b/bershadskij_w_e/a.shtml). Тюркютская знать, господствовавшая в Хазарском каганате, перешла от тенгрианства к иудаизму под влиянием, именно, кабаров. Но, несмотря на это, она все же провела реформы, освободившие попавшее в долговую кабалу население каганата от возмещения иудеям львиной доли накопившихся непосильных долгов. Это привело к разорению множества мелких «рантье» и к экономическому усилению родовой тюркютской аристократии. Разорившиеся кабары вознамерились экспроприировать имущество аристократии и, очевидно, как и их египетские и иранские предки, попытались установить в каганате первобытный социализм, основывающийся на равенстве в нищете и на насильственном привлечении к рабскому труду всего проживающего в Хазарии населения. Однако они потерпели поражение в развязанной ими же гражданской войне и, подобно своим предкам, вынуждены были отправиться в очередное изгнание, присоединившись к мадьярским племенам. Да и их попытка воплотить в реальность свои бредовые идеи в Венгрии тоже потерпела неудачу и в очередной раз вынудила многих из них к бегству далее на север и северо-запад Европы: «Шамуэль Аба единственный венгерский король иудейского происхождения… По обычаем тех времён Шамуэль жестоко расправился со сторонниками Петера, отменил установленные им законы, прекратил сбор налогов. Племенная аристократия потеряла вес при дворе. Шамуэль, в шутку говоря, был первым, кто заронил семена коммунистических идей на земле (очевидно, всё же, не первый, – П.Д). Повсюду появлялся в обществе крестьян и обездоленных и считал, что все блага должны были вместе использоваться как господами, так и их слугами» (Эдуард Суровцев, «Третий король Венгрии», www.budapestgid.com, Будапештский гид, http://www.hoteltravel.ru/doc/9976.html).
Сегодня можно с полным основанием говорить о приверженности кабаров к иудейской религии: «Некрополь Челарево (Югославия), относимый к эпохе внедрения венгерских племен в Закарпатье (около 900 г.), дал погребальный инвентарь, типичный для кочевников, но, наряду с ним, и весьма необычный элемент: десятки кирпичей или их фрагментов с граффити с изображением семисвечника и других иудейских символов» (И. Эрдели, «Кабары (кавары) в карпатском бассейне» //Советская археология. 1983. № 4, с. 174-181); «Челарево (VII-XI век) – место археологических раскопок, недалеко от Дуная, в Югославии, где обнаружено средневековое кладбище… …там найдены меноры (изображения еврейского ритуального семиконечного светильника) и другие еврейские символы, а также несколько записей на еврейском языке» (Милорад Павич, «Хазарский словарь», http://valahia.jnm.ru/lexicon/zelarevo.html); «…данные радиоуглеродного анализа костей вместе со сравнительным анализом найденных в Челаревском могильнике предметов с известными находками салтовской культуры Хазарского каганата позволили отнести могильник к 10 в. и приписать к хазарскому племени каваров, мигрировавших вместе с венграми в Паннонию с территории Хазарского каганата в конце 9 в. Присутствие каваров в Карпатском бассейне подтверждается данными топонимики и отрывочными сведениями из письменных источников. По всей видимости, отдельные элементы иудейской культуры были сохранены ими и после миграции с территории Хазарского каганата, население которого частично было обращено в иудаизм в 8–9 вв.» («Электронная еврейская энциклопедия. / Челарево», http://www.eleven.co.il/article/14660). «Потомки степных кочевников стали называть себя ашкеназами; и в настоящее время уже вряд ли возможно сказать в какой именно степени ашкеназийские евреи происходят от повелителей хазарских степей. Но каким бы ни было соотношение семитской и тюркской крови в венах ашкеназов, в свете сказанного выше становится ясным, что у истоков еврейских общин Восточной Европы стоят именно хазары» (Денис Соболев, «Возвращение в Хазарию», http://www.sunround.com/club/22/return.htm). Многократные попытки насаждения ашкеназами первобытного социализма увенчались успехом лишь после октябрьского переворота и развязанной ими в России очередной кровавой гражданской войны. И то ведь, этот успех стал возможным лишь благодаря предрасположенности к утопическим мечтаниям и к нищенскому существованию холопского человеческого гумуса, позволившего религии добровольных рабов (холопов и инфантилов) – исихастскому православию вытеснить верования своих предков, а искусственному русскому новоязу, формирующему холопский менталитет, – постепенно заменить собою в общении все прежние естественно сложившиеся говоры. Становиться добровольными рабами – холопами (от укр. «хлоп’я» – малыш, мальчик) могли лишь инфантильные люди или же чрезвычайно отсталые народности, не способные самостоятельно защитить себя от врагов. Поэтому-то в Древней Руси и различали холопов и рабов. Холопство стало добровольно-принудительным лишь значительно позже и достигло своего апогея при Иване Грозном, когда в тоталитарном Московском государстве государевыми холопами стали именовать себя и все знатные люди. Поведение холопов во многом аналогично поведению малолетних детей, полностью зависимых от своих родителей. Поэтому-то холопский менталитет – это фактически гипертрофированный детский менталитет, присущий в настоящее время лишь инфантильным взрослым людям, а также и народностям, у которых процентное количество инфантильных взрослых людей довольно таки велико.
Переход в сатемных языках звука «к» в звуки «з», «с» или «ш» позволяет предположить, что горцами-кривами (высочайшими, величественными, могущественными) считали, возможно, и кушан, а также и потомков сарматов (сираков) и кушан: козар – хазар, казаков (касогов) и Пятигорских черкасов-хохлов, называвшихся соседними народами кушанк, кушачи, кушаки, кешек, кашк, казах и касог (соответ. шорс. «қызыл», казах. и карач.-балк. «къызыл» – красный; яп. «kasshoku – бурый, коричневый; казах. «куьш / күш» – сила; иврит. «хазак» – сильный; перс. «хазарэ» – тысяча, войск. часть; венг. «hossz» – длина; арм. «hasak» – высота; нем. «höher» – высший; др.-перс. «хох» – гора; итал. «circolo», тур. «kucak» и эрзя «кирькс» – круг; валл. «casglu» – сбор; чув. «кокăр» – кривой; хинди «hāśiyā» – край; исп. «hoz» – серп; сорани «hoz» – племя, народ; яп. «kazoku» – семья). С ними, очевидно, отождествлялись и сербы – сорбы – сарбаты – сарматы – сирматы – саиримы [sairima-] (соответ. и.-е. *se/oru и хетт. «šaru» – добыча, полон; ср.-ирл. «serb» – воровство; кр.-тат. «serbest» – свободный; эст. «serv» и фин. «syrjä» – край; бенг. «sarbōcca», хинди «sarvōcca» – высочайший, «sira [kī]» – голова, глава; бенг. «sārasa» – цапля; слов. «žeriav» – журавль; словац. и чеш. «šerpa» – кушак; итал. «serpe» и эвенк. «салама» – змея; серп – кривое режущее орудие; сол. «сэрби», нан., ульч. «салби» – острый; серпантин – кривая, извилистая дорога в горах; арм. «serm» – семя, зерно, племя), этнонимы которых, возможно, являются сатемными формами этнонимов карпы / хорваты / кауравы (соответ. рус. «каурый», катал. «coure» – медный; фрак. «karpa» – скала; вал. «herw» – набег; укр. «хоробрий» – храбрый; рус. крупный; грубый; гол. «kraan» – молодец, богатырь; греч. «γερανών», лат. «gruibus», лит. «gervė», итал. «gru», англ. «crane» – кран, журавль; исп. «grande» – высокий, большой; рус. грандиозный, хребет; горбатый; катал. «сorba», фр. «сourbe» и нем. «kurve» – кривой; хинди «kaṛā» – жесткий; карач.-балк. «къарыу» – сила; кр.-тат. «qaruv» – мощь). Возможно, горцами-кривами являлись и мидийцы – мары, которых в древности величали змеями (зенд. «мара» – змей) и индийские бхараты (соответ. бенг. «bakratā» – кривизна), а также франки-сикамбры, валлийцы-кимры; германцы-кимвры и гомеры – киммерийцы (соответ. осет. «gumîr» и груз. «гмири» – великан, исполин; финик. «kamar» – тёмный; англ. «camber» – кривизна; исп. «cumbre» – вершина; арм. «kamar» и кр.-тат. «kemer» – дуга; др.-греч. «καμπύλος» и чеч. «гома» – кривой), кабары – кавары / копыры / хабиру (соответ. араб. «кабир» – большой, великий; галис. «kobre», исп. «cobre», норв. «kobber», каннада «kāpar» и лтш. «kapara» – медный; «кобра» – змея; англ. «cavern» – впадина; фин. «kovera», вепс. «kover» и эст. «kover» – кривой, косой; финнизм коверкать – искажать, искривлять) и венеды – венды – винды (соответ. белорус. «венджаны» – копченые, в смысле смуглые, опаленные солнцем, загорелые; англ. «winding», «bend», нем. «windung» и рум. «îndoire» – изгиб, излучина; англ. «wind» и нем. «wendung» – поворот; устар. «вендол» – овраг, лог, низкое место).
Очевидно, это связано с тем, что индоевропейцы в древности обитали в горных и речных котловинах, обладающих кривизной (укр. «кандзюбой», которой соответ. санскр. «kaṇṭha» – горло, шея; лат. «cunica» и эст. «küna» – желоб, впадина, каньон; лат. «cinctus» – ремень, пояс; англ. «kink» и нем. «knick» – изгиб; эвенк. «киннекӣ» – кривой; лит. «kenkis» – багор, эст. «konks», итал. «gancio», тур. «kanca» и нем. «anker» – крюк; шорский «каңақ» – дуга; ирл. «сam» – кривой; укр. «каня» – радуга; рус. «конец»; гол. «kant», хинди «kinārē» и азерб. «känar» – край, яп. «kuni» – страна), как и сами извилистые реки, и поэтому считали себя сопричастными к вездесущей и могущественной кривизне (лат. «can» и нем. «können» – мочь; англ. «кeen» – острый, сильный, энергичный, жестокий; эст. «kange» – сильный; кит. «qiáng» – прочность, сила). И, следовательно, вовсе – не случайно то, что земли Украины и Средней Азии, Палестины и Чехии назывались ранее соответственно Каном (Киев – Кенугардом), Кангхой – Кангюем, Ханааном – Кенааном (его производят от ивритского корня, означающего «изгибаться в низ», http://www.krugosvet.ru/enc/kultura_i_obrazovanie/religiya/HANAAN.html, хотя не исключена и иная этимология, связанная с темно-красным цветом кожи ханаанцев: хуррит. «kinakh-nu» – красный). Также и многие реки назывались могущественными (сильными) – Меконг, Канг, Ганг. У корейцев же этот термин, вообще, стал нарицательным (кор. «gang» – река, а «ganghan» – сильный). Этноним же «канглы» мог употребляться в значении: «речные», «обитатели рек» (Кляшторный, 1964, c. 150-180; Кайдаров, 1984. с. 39-47). Казалось бы, и этнонимы поляков – полонцы, волынян – волынцы, суздальцев – балынцы тоже могли бы отражать преимущественное проживание их по лонам рек, то есть в оболони (болоньи). Однако, на самом деле, подобно этнонимам «бораны» и «поляне» эти этнонимы происходят от санскр. «bala» – армия, войско, «balin» – воин: «Для сравнения: греч. «Βαλη» (фриг. Валлин) – царь; но «βαλω» – удар, кидать копьё, кидать стрелу, что являться синонимом имени вождя гуннов Баламер, Баламбер… Англ. «barling» (ba:lin) жердь, шест, кол (кий?), др.-инд. «bala» – сила (в значении «божественная сила»), перс. «bala» – высокий или вышний (ср.: Вышень, Вышата), индо-арийское «bali» – жертвоприношение» (Оксентий Онопенко, http://rudocs.exdat.com/docs/index-179484.html?page=7).
Этнонимы многих мужских сообществ, воинских сословий и народностей являются «высотно-горными» или же «горно-горловинными», так как отражают соответственно высокорослость горцев или же просто обитание их в горных теснинах – ущельях и горловинах. Античным гаргарам, а также и восточным народностям чжурчженям – зурчэнам – [гургенам], джурджанам – горганам и гирканам соответствуют: укр. «горголя» – очень высокий (длинноногий) человек, верховина; белорус. «гаргара» – большой громоздкий предмет; лит. и лтш. «garkājains» – длинноногий; англ. «gargantuan» – гигантский; гр. Геракл, лат. Геркулес и фр. Гаргантюа – великаны; рум. и укр. «горган» – верховина, вершина, хребет; англ. «gorge» – узкое ущелье, теснина, горло; исп. «garganta» – горло; инг. «гаргара» – родной; алб. «grykë» – ложбина (соответствует также и этнониму «греки»). Наделение же этих народностей похожими «волчьими» этнонимами, конечно же, отражает не только почитание ими волков, но и подражание ватагами их молодых воинов-волков этому стайному и жестокому зверю (см. Мирча Элиаде, «Обряды и символы инициации: берсерки и герои», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Eliade/Obrjad.php; А.И. Иванчик, «Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию», http://liberea.gerodot.ru/a_hist/psy-voiny.htm). Обладание же одними и теми же древними лексемами или же их корневыми основами множеством разных смыслов и наделение воинами волков и своих ватаг близкими друг к другу, если и не по смыслу, то хотя бы по звучанию эпитетами, весьма затрудняет установление однозначной этимологии для многих этнонимов. И поэтому-то этнонимы всё же следует рассматривать не просто как какие-то конкретные понятия, а как присущие конкретным этносам (племенам, народностям) многосмысловые а, следовательно, и многозначащие концепты: «Продолжая сделанные наблюдения, можем сказать, что понятия конструируются, а концепты существуют сами по себе, и портретировать их – значит, только более или менее приблизительно реконструировать. Понятия же – договоренности, подобные правилам орфографии и пунктуации. В каждой последующей версии свода таких договоренностей границы между понятиями смещаются. От некоторых понятий вообще отказываются (В.З. Демьянков, «Термин «концепт» как элемент терминологической культуры», http://www.infolex.ru/FOR_SHV.HTM).
Кыркам, сиракам и черкасам (циркасам) соответствуют: «кряж» – горный или же спинной хребет; пол. и укр. «карк» – шейный отдел хребта, шея, затылок; укр. «карколомний» – сногсшибательный, очень опасный для жизни; болг. «крак» – нога; др.-инд. «krka», праслав. «kъrk» и чеш. «krk» – горло, гирло, пролив; фр. «carcasse» – каркас, остов, скелет; нем. «kragen» – ворота; итал. «circolo» и эрзя «кирькс» – круг; лтш. «sarkans» – красный. Хоролам – герулам соответствуют: «горло», «жерло», укр. «горлица» и англ. «girl» – девушка (буквально горянка); кр.-тат. «qaruv» – мощь, а также и наименования рек Хорол и Керулен. Троксоланам – роксоланам – торкам соответствуют: англ. «trough», швед. «tråg», рум. «troacă», гол., исл., нем. «trog» – котловина, впадина, желоб, (нем. букв. «корыто» – горная долина, которая в результате действия ледника приняла корытоподобную форму); баск. «troka» – овраг, ущелье, трог; венг. «torok, torko» – горло; исп. «torcido» – кривой; нем. «tor» – ворота; тур. «doruk» – пик, вершина. Боранам – ворадам и варягам – варангам (*barranc) – вэрингам соответствуют: санскр. «bála» – сила, мужество, власть, «balin» – сильный, мужественный, воин; перс. «bala» – высокий, вышний; ирл. «barr» – вершина, верхний; фр. «brun» – смуглый, коричневый; венг. «barna», укр. «буланый», лат. «brunneo», итал. «bruno», арм. «brauny», нем. «braun» – бурый, коричневый, каштановый; лит. «varis» – медный; рус. «буран», «бурный»; англ. «burly» – сильный, крепкий; англ. «barranca» – ущелье; итал. «burrone» и исп. «barranco» – лощина; лат. «branco» – глотка; лит. «burna» и арм. «beran» – устье; англ. «bore», гр. «πόρος», лат. «роrum», ирл. «рoll» – пора, дыра; греч. «φαράγγι/farángi» – ущелье, каньон, овраг, глотка; итал. «faringe» и англ. «pharynx» – глотка; англ. «frank» – свободный, откровенный. Хорутанам – каринтийцам – словенам соответствует: словац. «hrtan» – гортань в значении горное ущелье, что хорошо отвечает самоназванию этих горцев – каринтийцы (венетск. «саrаntо» – гора; словен. «korotàn» – каринтиец). Кроатам – хорватам соответствует англ. «throat» – горло; исл. «hár» – высокий; катал. «сorba», фр. «сourbe» и нем. «kurve» – кривой. Конечно же, после того, как эти горцы спустились на равнину, их этнонимы могли и переосмыслить и связать их с обитанием бывших горцев вблизи гирл и устьев рек, а некоторых даже и вблизи Керченского пролива – Боспора. Ведь воинские братства предпочитали дислоцироваться на островах в гирлах рек. Тому пример остров Русов в устье реки Кубань. Но вряд ли от этого у них изменилась бы позитивная оценочная коннотация лексемы «кривая» на негативную. Ведь, все эти этнонимы и соответствующие им слова «горло», «гирло», «жерло», «глотка» и «гортань», аналогично слову «круг», непосредственно связаны с кривизной и с соответствующим ей могуществом. Арм. «kokord» – горло, исл. «koki» – глотка, как и др.-тюрк. и чуваш. «kokǎr» – кривой, содержат праиндоевр. основу «*kok», означающую кривой и косой.
Древние индоевропейцы и народы, позаимствовавшие их лексику, связывали с богатством и могуществом также и «кривду» (нем. «kraft» – сила, мощь; карач.-балк. «къарыу» – сила; кр.-тат. «qaruv» – мощь; латыш. «krava» – нагрузка; арм. «kŗiv» – драка, бой). Могущественными же («кривыми», «крутыми»; укр. «дужими» – сильными, дюжими, от слова «дуга») являлись не только боги (пелазгским «кабирам», славянским «кумирам» и индийскому богу богатства Кубере соответ. англ. «camber» – кривизна, лат. «camur» – крюк, арм. «kamar» – дуга, эст. «kumer» – выпуклый, коми «комбыля» – выгнутый, фин. «kovera» – вогнутый и англ. «cavern» – каверна, впадина; япон. kami соответ. ирл. «сam» и чеч. «гома» – кривой; индон. «tuhan» и инд. «тхакурам» соответ. рус. «тугой», гол. «toog» – дуга, эвен. «токур» – изгиб и якут. «токур» – кривой). Могущественными были и маги, и жрецы – «практические (кривые) боги» (инд. «брахманам» и др.-перс. «brazman» соответ. греч. «πραγματικός» – реальный; марийским «картам» соответ. эст. «kaardus» – изогнутый, рус. «крутой» и др.-греч. «κυρτός» – кривой, изогнутый; семит. *kumrā, сир. kumrā, кирг. kâm = qam и порт. xamã – жрецам, шаманам соответ. ирл. «сam» и чеч. «гома» – кривой; болг. кулбрам – колобрам и инд. кауравам соответ. франц. «сourbe», катал. «сorba», тагал. «kurba», нем. «kurve» – кривой и суахили «kulabu», нем. «kloben» – крюк; католическому викарию, гуджар. «vica» и индон. «wakil», являющемуся земным заместителем небесных богов, соответ. хинди «vakra» – кривой; имя же верховного жреца балтов – Криве-Кривейте, вообще, не требует никаких комментариев). Могущественными были также и воинские сословия, мужские братства и народности (кшатрии, tjkr – текра – теккары – тевкры / тухер / тук-хара – тушара / токхары – тохары / тхакуры – тагоры / тугуры – бугуры – бухары – пугуры – пугураи / вакарай / баграсик / кривы – вукры, бхараты / пагериты / бугариты – болгары, бораны – ворады / поляне / рутены – хурусы – урусы – хросы – русы, герулы – хоролы, пелазги / боруски / барсилы / фризы / прусы – пружаны, кушаны – кушачи – кушаки – казаки / хазары, киммерийцы – гомеры, троксоланы – роксоланы / торки, варяги – варанги – вэринги – беринги / бэрэнгуры – бэрэнджары / берендеи – перундеи, сираки / кырки / циркасы – черкасы). Например, дакам, дахам – даям, киданям дахэ, тохарам – тугурам – тхакурам – тагорам, осетинам дигорцам – дюгерам и тунгусам тагурам – дахурам – даурам соответствуют: нем. «dach» – верх; укр. «дах» – крыша; яп. «taka» – высокий; тур. «dağ» – гора; серб. «дуг» – длинный; кит. «dīgǔ» – желоб; индон. «tegar» – жесткий; эст. «tugev» и укр. «дужий» – сильный; суахили «tukufu» – славный. Бугурам – букринам – мукри – мохе – вакарай и пугурам – бухарам – вукрам – украм соответствуют: хинди «bhūrā» и ст.-слав. «багъръ» – бурый, темно-коричневый, багровый; тур. «bakır», алб. «bakri», словен. «bakra» и серб. «бакар» – медный и яп. «[v]akairo» – красный; эвенк. «буγэрэн» – возвышаться, «бугор» – возвышенность; укр. «пагорб» – холм; греч. «μακρινό» – дальний; др.-греч. «μακρός», груз. «maghali» и венг. «magas» – высокий; др.-гр. «μέγεθος» – высокий рост, величие, могущество; дор. «μάκιστος» – самый рослый, очень высокий; лат. «maximum» – наибольшая величина; рус. «макушка» – верхушка; «махина» – большая, громоздкая вещь; кирг. «бийик», тат. «биек», хинди и тамил. «ucca» – высокий; азерб. «uca» – высший; лит. «ugis» – высота; кит. «bōgǔ» и фр. «auge» – желоб; тур. «çukur» – впадина; эвенк. «буку» и монг. «муйхар» – сильный; яп. «mageru» – сгибать; санскр. и хинди «vakra», узб. «букри», чагат. «bogri», исл. «boginn» – кривой; бенг. «bakratā» – кривизна.
В русскоязычном же обществе вездесущая и могущественная кривда рассматривается не как правда жизни а, наоборот, как ложное наваждение (сюрреальное искажение идиллии) – обман чувств (ощущений), от которого легко можно избавиться, погрузившись в поисках «истинной» правды во внутренний мир чувств (словесных переживаний), а то – и в пьянящий туман алкогольного забвения. И это ведь имеет место, несмотря даже и на то, что столь долготерпеливых русскоязычных людей презираемая ими «жестокая действительность» (кривда) постоянно карает – обижает (укр. «кривдить» от «кривда» – обида, несправедливость): «Это приговор над русской мыслью, она знает только слова и не хочет прикоснуться к действительности… Мы глухи к возражениям не только со стороны иначе думающих, но и со стороны действительности» (Иван Павлов, «О русском уме», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/pavl_russum.php); «У русских есть воображение. Они умеют рассказывать. Русский мир состоит из слов. Он словесный. Убрать слова – ничего не будет» (Виктор Ерофеев, «Энциклопедия русской души // Очарованная Русь», http://lib.ru/EROFEEW_WI/encyclopedia.txt); «Воображение русских так устроено, что оно им никогда отчетливо не рисует самых очертаний. Русский видит впереди только далекие убегающие горизонты, туманные, смутные дали. Понимание реальности в настоящем и грядущем доступно русским лишь при помощи грез» (Морис Палеолог, «Царская Россия накануне революции», Москва – Петроград, 1923г., http://az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml); «Безличные, неопределенно-личные, обобщенно-личные и прочие типы предложений создают совершенно непереводимое на другие языки представление о зыбком внешнем мире, который является своего рода отражением мира другого, реального, существующего в сознании человека до встречи с миром внешним. Отсюда многочисленные конструкции типа «про батарею Тушина было забыто» у Льва Толстого, неопределенные выражения вроде «бывает», «ладно», «давай-давай» и др.» (Владимир Колесов, «Язык и ментальность // Основные признаки русской ментальности в языке», СПб, 2004, с. 24-31, http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82395); «Творятся дела и совсем мерзкие – могут разрыть могилу покойника на второй-третий день, чтобы содрать с него костюм, такие случаи у нас тоже описаны. И тоже не вызывают почти никакого отторжения – занятие как занятие, «всем жить надо». Или даже наше обычное: «Во дают!» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16). Сопровождая словом паразитом «давай» какую-либо свою просьбу, мы тем самым превращаем ее в требование, заставляющее зависимого от нас человека безоговорочно удовлетворить ее. Когда же мы обращаемся к независимым от нас людям оно, наоборот, отражает лишь нашу неуверенность в возможности удовлетворения нашей просьбы. Ведь слово «давай» может вызвать у них лишь отрицательные эмоции, соответствующие настороженности или даже противлению, из-за того, что их подсознание воспримет это, как необходимость лишиться чего-нибудь. Поэтому-то и призыв: «Ребята, давайте жить дружно» (Аркадий Хайт, «Кот Леопольд») вызывает у человека бессознательную реакцию, совершенно противоположную смыслу этого призыва.
Отождествление же вездесущей и могущественной кривды с ложью привело к тому, что и сама ложь стала столь же вездесущей и могущественной реальностью в русскоязычном обществе: «Известное, хоть и не совсем понятное дело: русские люди – самые изолгавшиеся люди в целом свете, а ничего так не уважают, как правду, – ничему так не сочувствуют, как именно ей…» (Иван Тургенев, «Новь», 1877, http://az.lib.ru/t/turgenew_i_s/text_0300-1.shtml); «Впрочем, легко уживаться с заведомой ложью, Правда колола глаза, и намаялись с ней. Бродит теперь, неподкупная, по бездорожью, из-за своей наготы избегая людей…» (Владимир Высоцкий, «Притча о Правде», http://www.wysotsky.com/1049.ru/151.htm); «Слово было сильнее человека, он не мог быть ответственным, находясь во власти слова; он чувствовал себя глашатаем чужой правды, в высшей власти которой он находился. Он не чувствовал своего сыновства и этой власти правды. Элемент холода и отчуждения в правде. Только контрабандой проникали в нее элементы добра и любви, ласки и радости. Согревающей правды еще не было, была только согревающая ложь. Творческий процесс есть всегда процесс насилия, совершаемого правдой над душой. Правда никогда еще не была родной человеку (точнее, интеллектуально незрелому человеку, – П.Д.), не приходила к нему изнутри, а не извне; она всегда была одержимостью. Она была откровением, но не была откровенной; она всегда что-то умалчивала, окружала себя тайной и, следовательно, насилием. Она побеждала человека, она была насилием, не было сыновства. Кто в этом виноват, правда или человек. Человек встречается с правдой о себе как с умерщвляющей силой. Благодать всегда сходила извне…» (М.М. Бахтин, «Риторика, в меру своей лживости», собр. соч., М.: Русские словари, 1996, – Т.5, – С. 63-70, http://philologos.narod.ru/bakhtin/bakh_rhetor.htm); «Лживость, вороватость свойственны характеру многих русскоязычных (и это не мешает многим из них почитать себя истинно русскими), вследствие чего некоторая часть из них активно работает на порабощение и закабаление других, подчас того не понимая. И происходит это при безволии и трусливом попустительстве окружающих, которые видят и понимают, как в действительности живёт общество, но полагают, что они – «люди маленькие», от которых ничего не зависит. И этот порочный стиль бытия общества воспроизводится на основе русскоязычной культуры на протяжении веков. Иными словами, «магия слова» и «магия текста» как объективные возможности воздействия на течение событий в Мире, открываемые носителям языка Свыше или закрываемые от них, обусловлены тем, в каких целях употребляется язык как средство передачи и хранения информации в жизни общества. Соответственно этому изменяется и язык во всех его составляющих» (Константин Петров – Внутренний предиктор СССР, «Язык наш: как объективная данность и как культура речи», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/ling/01.php).
Моральные убожества, приучившие себя прозябать в нищете, мечтая лишь о возвышенном – не земном, к тому же страдают еще и снисходительным отношением, как к праву, так и ко всему материальному – земному: «Интеллигенция первого, идеалистического лагеря страстно и, надо думать, искренно ищет абсолютного добра и абсолютной правды; в этих исканиях она делится на кружки и секты, обнаруживает огромную напряженность нравственного чувства, а часто доходит даже до глубочайшего религиозного пафоса. Но в то же самое время в деле практического устроения жизни она оказывается какой-то беспомощной, а иногда даже, приходится сказать, и бесчувственной. Ища абсолютной правды, она совсем не обращает внимания на тот мир относительного, в котором мы живем; жаждая абсолютного добра, она плохо следит за тем практическим путем, по которому нам по необходимости приходится идти. Вследствие этого часто случается, что мы, как бы ослепленные нашим внутренним видением, идем напролом, безжалостно сокрушая множество таких ценностей, которые мы сами хотели бы утвердить. Ради «дальнего» мы душим «ближнего», ради свободы мы совершаем бездну насилий. И так получается то, что, погруженные в мечты о насаждении царства Божия на земле, мы совершенно не умеем устроить нашего обыкновенного нынешнего царства. Мечтая об абсолютной правде, мы живем в ужасающей неправде; мечтая о горней чистоте, мы пребываем в невылазной нравственной грязи. По этой же причине мы свысока и с презрением относимся к праву. Мы целиком в высших областях этики, в мире абсолютного, и нам нет никакого дела до того в высокой степени относительного и несовершенного порядка человеческого общения, которым является право» (Иосиф Покровский, «Перуново заклятье», в сб. «Из глубины», http://www.vehi.net/deprofundis/pokrovsky.html). Когда человеку за какое-либо правонарушение судьи дают лишь условный срок, то он воспринимает это как должное и знает, что кого нужно «отблагодарили» за это его близкие. Ведь, ему хорошо известно, что в его стране всё условно. И даже Законы (Положения о чем-нибудь) и те, как правило, тоже условны, а их действие на самом деле зависит от того, на кого «ориентируются» судьи. «Например, едва ли значения слова положение (о чем-нибудь): 1) закон, правило или свод правил, касающихся чего-нибудь, и 2) логическое научное утверждение, формула, сформулированная мысль (положение о внутренних законах развития) могут быть объединены с такими значениями слова положение как «местонахождение (и ориентация, – П.Д.) в пространстве», «постановка тела или частей его», «состояние», «обстоятельства», «обстановка общественной жизни», «роль в общественной жизни», «распорядок государственной, общественной жизни» и т. п.» (Виктор Виноградов, «Основные типы лексических значений слова», Избр. тр. Лексикология и лексикография, М., 1977, С. 162-189, http://www.philology.ru/linguistics2/vinogradov-77a.htm). Однако же, подсознание русскоязычного человека, вполне естественно, их объединяет. Вот поэтому-то и имеем, как народную мудрость: «Закон – что дышло, куда повернул – туда и вышло», так и соответствующие ему «правопорядки» в обществе. Конечно же, вполне предсказуемо и качество изделий, выпускаемых по «Техническим условиям». Ведь для подсознания изготовителя все технические требования, изложенные в этом документе, являются не Законом, а всего лишь некоторой Условностью. И поэтому-то, если он найдет причины, из-за которых он не смог добиться хорошего качества изделия (а их то практически всегда можно найти в нашем безалаберном обществе), то никаких угрызений совести у него и не возникнет. Когда же русскоязычный человек лжет, утверждая, что качество изделия не просто хорошее, а даже отличное, то его подсознание и не заметит в этом ни лукавства, ни какого-либо подвоха. Ведь отличаться от определенной нормы всё может в любую сторону, – как в хорошую, так и в плохую. И, следовательно, для подсознания и все худшее тоже является отличным от нормы, как и все лучшее. С другой стороны завистливый русскоязычный человек всегда ненавидел тех, кто благодаря своим способностям или же своему трудолюбию все же сумел как-то выделиться из «серой массы» посредственностей. И поэтому-то в школе ученики, как правило, и не любили «отличников», старавшихся учиться прилежно, а «не кое-как». Это же, в свою очередь, воспитывало у подрастающего поколения и презрение ко всему отличному а, тем самым, и подавляло в нем малейшее желание, как что-либо улучшать, так и выполнять свою работу тщательно: «Надо всегда отдавать себе отчет, что «кое-какство», т.е. небрежность, неточность, недобросовестность – есть один из основных факторов русского народа. Кто хочет ему добра, кто его любит, непременно должен с этим считаться и никогда этого не забывать» (В.В. Шульгин, «По поводу одной статьи», Из переписки В.А. Маклакова и В.В. Шульгина, http://uni-persona.srcc.msu.ru/site/authors/shulgin/shulg_maklak.htm). «И так сойдет», – вот основной принцип жизнедеятельности русскоязычного человека. А о том, куда же все это «сойдет» он никогда и не задумывается. И, чтобы ни делал русскоязычный человек, его никогда не интересует результат работы а, следовательно, и польза (укр. «користь»), приносимая обществу этой работой. Ведь никакая выполняемая им работа не позволяет ему воплотить в реальность свои маниловские мечтания. Поэтому-то для него наиболее важной пользой и является облегчение самой работы, то есть сиюминутная выгода и в лучшем случае – получаемый на халяву барыш («по́льза» – диал. «по́льга» – то же, арханг., укр. «пíльга» – облегчение, успокоение… Этимолог. словарь Фасмера; «польза» жен. и «польга»•сев., вост. (льга, легко) льгота, облегченье; помощь, прок, подспорье, улучшенье; выгода, прибыль, барыш, нажива, – Влалимир Даль, «Словарь живого великорусского языка»). Как видим, все беды и невзгоды отчетливо отражаются в языке, формирующем ответственные за них бессознательные психические установки а, тем самым, и порочный менталитет им общающегося населения. Например, в украинском языке немецкое слово «kram» – «крам, материал, товар, мелкий товар» не сопровождается ни каким эмоционально-оценочным отношением говорящего к предмету речи. В русском же языке оно наделяется негативной оценочной коннотацией, так как является в нем мелочным товаром, хламом, барахлом или же рухлядью. И таких то примеров влияния русского языка на менталитет общающихся им людей можно привести сколь угодно много. Поэтому-то, русскоязычная Россия принципиально и не может быть богатой и процветающей. Она обречена – прозябать в нищете и цвести лишь цвелью (цвилью, плесенью): «Светло-серебряная цвель над зарослями и бассейнами», – Марина Цветаева, 1922, http://cvetaeva.ouc.ru/svetlo-serebriannaja-cvel.html). Ведь же всё, к чему ни прикоснутся небрежный взор и беспощадная длань убогого русскоязычного человека, действительно обречено на постепенное «увядание» и запустение а, следовательно, и непременно, в конце концов, становится хламом, барахлом или же рухлядью. И все это, конечно же, его нисколько и не волнует, так как его сознание оторвано от окружающей действительности и погружено во внутренний мир чувств и словесных переживаний, побуждающих к бесплодным мечтаниям о чем-то более «возвышенном».
Чем же всё это можно объяснить? В начальный период своей жизни человек не знает никаких словесных маркеров объектов воспринимаемой им действительности. В это время он мыслит лишь образами, формируемыми в его памяти сигналами от органов ощущения. И, поэтому-то, он пока еще и не оторван от действительности. Когда же образное мышление начинает заменяться словесным мышлением, человек невольно становится рабом своего языка. Он начинает, как правило, ограничиваться в своей повседневной жизни лишь тем количеством градаций цвета, звукового тона, запахов, вкусовых ощущений, которые позволяет описать его язык. При этом язык вырабатывает и навыки поведения человека в окружающей его обстановке а, тем самым, и его менталитет: «Человек (сказал Бэкон) думает, что ум управляет его словами, но случается также, что слова имеют взаимное и возвратное влияние на наш разум. Слова, подобно татарскому луку, действуют обратно на самый мудрый разум, сильно путают и извращают мышление» (Александр Афанасьев, «Поэтические воззрения славян на природу», т.1 «Происхождение мифа, метод и средства его изучения», http://www.kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_846.htm). Все ощущения, воспринимаемые органами зрения, слуха, обоняния и осязания принципиально могут анализироваться нашим мышлением перед тем, как мы их эмоционально окрасим и выразим свои чувства по отношению к воспринимаемой действительности. Поэтому в буддизме принято, что «существует шесть видов первичного ума, или сознания: зрительное сознание, сознание слуха, обонятельное сознание, вкусовое сознание, осязательное сознание и ментальное сознание. Шестой вид – главный» (Геше Джампа Тинлей, «Лекции об уме», http://naturalworld.ru/article_lekcii-ob-ume-geshe-djampa-tinley.htm). Русский же язык фактически не признает разницы между ощущениями и чувствами. Русскоязычные, как правило, говорят, что чувствуют тепло, чувствуют соленость воды, чувствуют давление предмета, чувствуют голод: «Итак, одним названием обозначаются два явления: а) восприятие впечатлений от состояния тела и б) состояние души при хаотическом смешении этих впечатлений с впечатлениями других чувств, еще не сложившимися в образ внешнего предмета. Общее чувство, принятое в первом смысле, имеет, хотя не выразимое, но определенное содержание, сообщает душе такие данные, каких она не может получить ни от какого другого чувства, и только сопровождается удовольствием и неудовольствием, а не исчерпывается ими; во втором смысле – оно лишено определенного содержания, есть только известная форма отношения души к неопределенным членам и вполне заключается в категориях удовольствия и неудовольствия. В первом смысле общее чувство однородно со зрением, слухом, обонянием, во втором – со скукою, ожиданием и т. п. И в том и другом значении общее чувство характеризует первое время жизни. Субъективные ощущения состояний организма отодвигаются на задний план лишь по мере того, как образуется для души различие между внешним и внутренним, то есть по мере проекции впечатлений объективных чувств» (Александр Потебня, «Мысль и язык», V. «Чувственные восприятия», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/poteb/05.php).
Как видим, уже Потебня заметил, что неразличение чувства, как ощущения (укр. чуття), и чувства, как переживания (укр. почуття), обычно свойственно лишь детскому возрасту (первому времени жизни). У инфантильных же обществ, как и у отсталых (первобытных) народов, взаимное различие этих двух видов чувств, хотя и осознается, но не учитывается подсознанием их индивидуумов из-за несовершенства (отсталости) их «языковой картины мира». И это хорошо подтверждается тем, что в языке инфантильного населения России органы зрения, слуха, обоняния и осязания рассматриваются как органы чувств, а не ощущений (чутья) или же «первичного ума» (сознания). Русский язык, тем самым, провоцирует и взрослого человека на детское аффективное (повышенно-эмоциональное) восприятие действительности а, следовательно, – и на мгновенное проявление чувств (эмоций) без предварительного осмысления своих ощущений. Тем самым, чувство у русскоязычного человека не является результатом действия (укр. «подією», англ. «event» – событием) ощущения, а отождествляется (сливается) с самим ощущением. Из-за своей инерции мышление просто не успевает вносить необходимые коррективы в эмоциональные реакции на изменения действительности и его вмешательство в этот процесс теряет свою актуальность. Поэтому-то у детей постепенно и вырабатываются и закрепляются стандартные эмоциональные реакции на однообразные изменения, осмысление которых на первый взгляд не является для них крайне необходимым, но все же было бы желательным для предотвращения возможных отрицательных последствий в будущем. Такие реакции обычно рассматриваются как рефлексы. И эти рефлексы могут являться ответной реакцией на позывы не только органов человека и окружающей его действительности, но и внутреннего (психического) мира достаточно взрослого человека, проявляясь в виде мук совести, мук творчества и множества других бессознательных призывов, сформированных какими-либо морально-психическими установками.
Детское аффективное восприятие постепенно вытесняется осмысленным восприятием под влиянием заложенных в языке (языковой картине мира) психических установок, так что аффекты (эмоции) подключаются преимущественно на стадии восприятия сознанием осмысливаемого им словесного образа: «1. Я думаю, что никакой след памяти не может быть сохранен в психической системе без того, чтобы какой-либо из аффектов не был бы в этом задействован. 2. Восприятие, в плане возможности осознания воспринятого, не может протекать без вмешательства аффектов. 3. Чтобы новорожденный мог перешагнуть границы осознания, аффект должен ускорить восприятие. Восприятие может начать существование тогда, когда аффект придал ему длительность, определил биологическое время. Только тогда может развиться когерентность как связь между восприятием и восприятием, восприятием и аффектом» (Spitz, 1972, с. 731, с. 733-734, цитир. по А. Хайгл-Эверс, Ф. Хайгл и др. «Базисное руководство по психотерапии», http://medbookaide.ru/books/fold1002/book2013/p13.php). «Соотношение восчувствованного, непосредственного и рацио- восприятия и мышления менялось в ходе истории человечества (филогенезе), в становлении человека (онтогенезе), в развитии науки и в языке (на разных ступенях его развития). Оно связано с разной активностью правого и левого полушарий головного мозга. Правополушарное мышление целостно, образно, одновременно обрабатывает многие параметры ситуации в их связи, формирует многозначный контекст. Левополушарное мышление – логическое, дискретное, последовательно обрабатывает информацию, выявляет лишь существенные для анализа признаки, формирует жесткие причинно-следственные связи и однозначный контекст. В раннем филогенезе – досимволическом и символическом, мифологическом мышлении – преобладали восчувственный тип восприятия, активность правого полушария головного мозга, как и в мышлении ребенка до года-полутора лет, черты правополушарности у него сохраняются до семи-восьми лет» (С.Я. Пименова, «Об изменениях в языке: различные типы восприятия и синтаксическая система», http://evolsoznanie.narod.ru/Pimenova_izm_yazyk.htm).
К сожалению, бессознательные психические установки, формируемые русской языковой картиной мира, существенно тормозят развитие левополушарного мышления и, поэтому, многие черты правополушарности, и в том числе и чувственное восприятие жизни, у русскоязычного человека сохраняются и в зрелом возрасте: «Чувственное восприятие жизни русских объясняет, почему в них больше восточной иррациональности, чем западной рациональности, откуда идет их особая страстность. Эмоции у них чаще преобладают над разумом, а страсти – над материальными интересами. При решении трудного вопроса русский человек будет руководствоваться чаще «голосом сердца», а не рассудком. От него трудно требовать объективности, «разумности», спокойного подхода к делу и жесткой логики… Они долго, сложно и глубоко думают над серьезными вопросами бытия. Но это совсем не значит, что долгие раздумья приведут их к определенным решениям или решительным переменам в жизни. Способность мобилизовать себя для конкретной деятельности у них не развита, находится «на уровне ребенка». Поэтому любая критическая ситуация, когда нужно собрать волю, проявить самостоятельность, может вызвать у русского «детские реакции» (Алла Сергеева, «Русские: стереотипы поведения, традиции и ментальность», http://lib.rus.ec/b/265695/read). Преимущественно правополушарное мышление в зрелом возрасте и вызванная этим инфантильность – «холопство» (от англ. «infant» – младенец и от укр. «хлоп’я», болг. «хла́пе» – малыш, ребенок; укр. «хлопець», чеш. «chlapec», болг. «хлапа́к», пол. «chłopak», в.-луж. «khɫор» – мальчик) сопровождаются, прежде всего, пониженным уровнем интеллектуального развития взрослого русскоязычного человека: «Инфантил (холоп с пониженными интеллектуальными способностями, – П.Д.) – взрослый (по паспорту) человек с психическим инфантилизмом. Инфантил – совсем не то же, что человек-ребенок. Инфантил отстает от среднестатистической нормы развития, человек-ребенок (фактически то же самое, что и холоп в Московии, – П.Д.) – от возможности стать взрослым человеком. Инфантил – выход за границы нормы, вариант некоторой патологии. Человек-ребенок – привычная норма (в России и в русскоязычных регионах Украины, – П.Д.), поскольку душевно взрослых людей вокруг нас не много. Каждый второй вокруг нас – человек-ребенок, – когда непонятно зачем обижается, без цели ругается, прилипает к телевизору и покупает яркое и вкусное, а не нужное и полезное… Проявления детской позиции и детских черт у взрослого человека – не патология, а культурная норма современного (русскоязычного, – П.Д.) общества…» («Психологос. Энцикл. практ. психологии», http://www.psychologos.ru/Инфантил; http://www.psychologos.ru/Человек-ребенок); «Мужчину от мальчика отличает лишь стоимость игрушек, которыми они играются» (русская народная мудрость). Аналогично тому, как нет резкой границы между человеком, слегка помешанным на чем-то, и акцентуированной личностью, нет ее и между инфантилом и холопом (человеком-ребенком). То, что является нормой в России и в некоторых других нецивилизованных государствах, нормой для Западной Европы, конечно же, не может быть и, поэтому-то, инфантильный русскоязычный человек вполне справедливо может классифицироваться там и как инфантил, а не как человек-ребенок. Инфантильность русскоязычного человека сказывается и на его приверженности лишь к коллективной ответственности а, тем самым, и на его весьма низкой индивидуальной гражданской активности: «В российском менталитете общность выше, чем личность. Поэтому «государство – все, а мои усилия – ничего». Пускай кто-то что-то делает, борется, а у меня своих проблем хватает... – Мы не граждане, а какое-то племя!» (Председатель правления Института современного развития (ИНСОР) Игорь Юргенс, http://kp.ru/daily/24559/733919/). И все это довольно таки резко проявляется, как в неспособности русскоязычного человека самостоятельно (без тотальной опеки государства) обустраивать свою жизнь, так и, вообще, в его полной социальной несостоятельности: «Глубина экономического кризиса объясняется не только ошибками приватизации, но и менталитетом российского народа. Рядовые участники экономического процесса проявили редкостный инфантилизм, отказываясь не только принимать участие в управлении своими акциями или заниматься предпринимательством, но и менять свою работу, даже если за нее месяцами не платили зарплату. В сочетании с хищничеством новых капиталистов и страшной коррупцией чиновничества такая инфантильность породила явления, невиданные во всем мире. Экономика перешла на бартер, зарплата работникам не выплачивалась, а ресурсы и деньги вывозились и вывозились из страны. Удивительно не то, что популярность демократов упала, а то, что демократические лозунги еще пользовались хоть какой-то популярностью вплоть до 1999 года» (Алексей Мазур, http://www.mazur.ru/Kniga/kniga1.htm); «Думаю, я достаточно знаю русский национальный характер – с его достоинствами и недостатками. К последним отношу излишнюю инфантильность, с которой связаны многие неустройства российской общественной, государственной, экономической жизни в прошлом и настоящем, преувеличенное представление о своей духовности, богоносности тоже не способствовало взрослению нации» (Семен Резник, «Вместе или врозь? Судьба евреев в России. Заметки на полях дилогии А.И. Солженицына «Двести лет вместе», http://www.litmir.net/br/?b=136471&p=50).
К тому же в русскоязычном обществе правополушарное мышление и связанный с ним инфантилизм все еще продолжают прогрессировать, что сказывается даже и на синтаксической системе русского языка: «Правополушарные тенденции усиливаются в наши дни: Сопоставим признаки, характерные для логизированной (а) и аналитической, актуализированной фразы (б) по параметрам: 1) общая форма: (а) более длинное развернутое высказывание в виде одного предложения с непрерывностью синтаксической цепочки; (б) высказывание состоит из нескольких более коротких отдельно оформленных предложений; усиливается роль вставочных конструкций; 2) ритм: (а) сравнительно небольшая загруженность интонации; (б) разделение на отдельные предложения приводит к учащению ритма: интонационно и ритмически выделяются отдельные части; 3) иерархия: (а) иерархический характер строения с яркой выраженностью подчинительных отношений от словосочетания до сложного предложения, (б) подчинительных конструкций значительно меньше, преобладает бессоюзие и сочинение; 4) способ обрисовки ситуации: (а) смысловые элементы максимально эксплицированы; видна, с нашей точки зрения, некоторая дистанцированность автора от ситуации; (б) не все смысловые элементы эксплицированы; по нашим наблюдениям, дискретность ведет к созданию в сознании воспринимающего живого образа ситуации. Г.Н. Акимовой отмечается все возрастающее присутствие говорящего в цепочке предложений, построенных по принципу сокращения: В доме бегают и шумят дети – В доме шумят – В доме шумно – В доме шум – Шумно – Шум. Ситуация в (б) воссоздается «мазками», как в импрессионизме. Говорящий и воспринимающий активно вовлечены в нее, большую роль играют невербальные средства общения» (С.Я. Пименова, «Об изменениях в языке: различные типы восприятия и синтаксическая система», http://evolsoznanie.narod.ru/Pimenova_izm_yazyk.htm).
Лексика русского языка развитию инфантилизма (холопства) у русскоязычных людей (детинушек) способствует не только косвенно, но и непосредственно. Ведь древнерусское слово «чадо» в инфантильном русскоязычном обществе полностью вытеснено словами «дитя» и «ребенок». И теперь слово «дети» в русском языке имеет уже не один, а два основных смысла: 1) младенцы, малыши (укр. «діти», «малюки»); 2) рожденные, потомки (укр. «чада», «щадки», «нащадки»). В Толковом словаре Ушакова: «Дети – 1. Малолетние. Спектакль для детей. Вы уж не дети! 2. Сыновья, дочери. К старику собрались все его дети». В Толковом словаре Ефремовой: «Дети – 1) а) Мальчики, девочки в раннем возрасте, до отрочества... 2) а) Сыновья, дочери (любого возраста)…». Поэтому-то, сколько бы не было чаду лет, оно для своих русскоязычных родителей всегда будет дитём или же даже ребенком а, тем самым, и объектом тотальной опеки: «Если для Европы ребенок в 15–16 лет – взрослый человек, способный решать свои проблемы самостоятельно, то для русских в этом возрасте он еще «неразумное дитя». Русских приводят в ужас рассказы о том, что в Европе или в Америке дети, достигнув совершеннолетия, уходят из семьи и ведут свою жизнь, не посвящая в нее родителей… Когда ребенок школьник, родители будут постоянно звонить с работы, проверяя, благополучно ли разогрет суп, достаточно ли тепло ребенок оделся для прогулки и сделал ли он уроки, какие отметки получил в школе, расспрашивая о каждой мелочи. И даже если «ребенку» уже за 30, то и тогда он не лишается беспредельной заботы своих родителей, которые стараются принять участие во всех моментах его жизни, переживают все его проблемы, стараются быть ему полезными и оказать посильную помощь. Они страшно обижаются, когда «ребенок» отдаляется от них, не посвящая в свои проблемы. Уже немолодыми родителями такое поведение детей (в общем-то, нормальное!) воспринимается тяжело – как черная неблагодарность, черствость и эгоизм» (Алла Сергеева, «Русские: стереотипы поведения, традиции и ментальность», http://lib.rus.ec/b/265695/read).
Как видим, в отличие от большинства других языков, русский язык посредством основанных на нём бессознательного формирования личности и осознаваемого индивидуумом воспитания консервирует у русскоязычных людей детское аффективное и восчувствованное восприятие действительности. Тем самым, тормозится их цивилизационно-интеллектуальное развитие и прививается им холопский (инфантильный) менталитет, а именно: инфантильная несамостоятельность в деятельности и при принятии каких-либо решений; боязнь и избегание любой ответственности: «В российском обществе огромное количество морально незрелых, инфантильных, неуравновешенных и безответственных людей, не способных адаптироваться к трудностям жизни. На это повлияли многие причины, но в том числе и чрезмерная любовь их родителей. С другой стороны, такая участливость преувеличивает роль родительской опеки, «давит» на детей, лишает их самостоятельности, ответственности и воли преодолевать жизненные сложности без посторонней помощи… Люди с детства привыкали к положению иждивенцев и привычно рассчитывали на то, что государство обязано им помогать. Они разучились надеяться на себя, на свои силы и возможности. Консервативный синдром ухудшает и без того нелегкое положение многих россиян. К чему еще на практике приводит такой синдром? Постоянное стремление «быть как все» у русского приводит к тому, что духовные потребности и моральные императивы могут замещаться внешними стандартами поведения или идеологическими установками. Для человека становится более важным общественное мнение («А что скажут люди?»), чем внутренний контроль и чувство личной ответственности» (Алла Сергеева, «Русские: стереотипы поведения, традиции и ментальность», http://lib.rus.ec/b/265695/read).
Преобладающим среди инфантильных русскоязычных людей является простодушный вариант органического характера психики: «Это распространенный в России тип органического акцентуанта, по-своему интеллигентного и благородного. Огрубелость души в отношении этих людей – слишком резкое слово. Уместней говорить об опрощенности, духовной ограниченности, простодушии. При этом нельзя однозначно сказать, что эта опрощенность хуже рафинированной духовной тонкости. Скорее, речь идет об ином качестве души. Простодушие проявляется как искренность, доверчивость, бесхитростность, душевность, доброжелательность, скромность, своеобразная душевная чистота. С простодушием малосовместимо коварство, мстительность, фальшь, искусственность, извращенность. Как интересно заметил про простодушных один из участников моего семинара по характерологии: «Может быть, им чего-то и не хватает, но в них нет ничего лишнего». Этот характер имеет свое отражение в образе Иванушки-дурачка русских народных сказок. В отличие от своих старших братьев он не напряжен корыстью, живет легко и просто, так, что жадные братья его считают дураком. Однако когда нужно спасти царевну, он оказывается самым смекалистым, смелым и благородным, и никто его уже дураком не назовет. Обычно он всегда выходит победителем, и, как хочется того простому народу, все заканчивается для Иванушки счастливым концом (в жизни, увы, все часто для простодушного не так хорошо – отсюда и рождается потребность в сказке)… Простодушным людям характерны мягкость, слабоволие, внушаемость и компенсаторное упрямство. Большинство из них совестливы, добросердечны и жалостливы, теплы душой. Иногда такие люди не прочь прихвастнуть. Способны простодушно лгать в защитных целях, не думая о том, что их могут с легкостью разоблачить. Телосложение обычно крепкое, атлетоидно-диспластическое, но может быть иным. В их манере говорить можно услышать задушевную протяжность интонации, а в жестах увидеть чистосердечную размашистость, порой с элементами добродушной неуклюжести. Мимика обычно проста. Простодушные отличаются скромными культурными запросами. За сложной книгой засыпают, в музее маются, не понимают оперу и балет (как некоторые из них говорят: «срам смотреть на мужиков в колготках»), зато любят веселую лихую оперетту. После работы включают вечером телевизор и частенько похрапывают под звуки телепередач. Их беда – частое пьянство с быстрым (1–3 года) формированием алкоголизма. Пьют, чтобы успокоиться после обид: рассуждением им это сделать трудно, проще выпить. В общении для них важна доверительность, открытость без подвоха. Опьянение помогает соприкоснуться с собеседником душой, делает общение веселее. Многие пьют, чтобы приятно «забалдеть» и не маяться от скуки. Алкоголизм относительно мало вредит их работе, связанной с мастеровой умелостью рук или с тяжелым физическим трудом. Порой алкоголь даже помогает легче выполнять монотонный физический труд» (Павел Волков, «Разнообразие человеческих миров», http://lib.rus.ec/b/162076/read).






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)