ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 2

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




В то время как, согласно наблюдениям Волкова, среди русского населения преобладает простодушный вариант органического характера психики, а интеллигенции присущ шизоидный тип психики, то согласно выводам Касьяновой русскому населению соответствует эпилептоидный генотип психики: «Таким образом, мы не есть чистые эпилептоиды. Мы – культурные эпилептоиды… Эпилептоидный генотип как бы «проглядывает» из-за нашей этнической культуры, как бы «прощупывается» под ее покровами. Но если мы возьмем за исходный продукт, что наша этническая культура формировалась как ответ на этот генотип, как способ его обработки и преодоления, то многие вещи увяжутся для нас в некоторое осмысленное целое, и мы поймем значение отдельных моментов, которые до сих пор считались «пережитками», смешными остатками прошлых исторических этапов, когда человек не понимал окружающей его действительности и строил о ней самые фантастические представления» (Ксения Касьянова, «Особенности русского национального характера», http://krotov.info/libr_min/k/kasyanov/kas_09.html).
Согласно ее выводам преобладающий в России простодушный вариант органического характера психики формируется вследствие компенсации эпилиптоидного генотипа людей шизоидным типом русской этнической культуры, а шизоидность русской интеллигенции тогда является результатом перекомпенсации (чрезмерного репрессирования) его: «Парадокс заключается в том, что именно мы, эпилептоиды, про которых психиатры говорят, что их характернейшей чертой является некоторая изолированность, углубленность в свои дела, тяготение к построению сложных и тщательно разработанных планов и преследование поставленных целей, «невзирая ни на какие препятствия», – именно мы выработали культуру, которая эти наши личные цели и планы репрессирует с особенной силой» (там же, http://krotov.info/libr_min/k/kasyanov/kas_11.html). Несмотря на почти безупречную логику и множество других достоинств работы Касьяновой, абсурдность расовой теории, на которой основываются ее выводы, достаточно очевидна. Ведь исихастское православие навязывало свою культуру, а коммунистическая идеология – во многом совершенно противоположную ей. Результат же является одним и тем же – инфантильность, низкая индивидуальная активность, слабоволие, склонность к апатии и депрессии и, конечно же, «беспробудное» пьянство русскоязычных людей. В то же время явно просматривается главная роль во всем этом направляемого языком бессознательного формирования личности а, именно, формирования русской языковой картиной мира соответствующих ей бессознательного восприятия действительности и бессознательных морально-психических установок (условных рефлексов), проявляющихся в ментальности русскоязычного общества. Предпринимавшиеся же в советское время попытки коррекции ментальности русскоязычных людей соответствующим их воспитанием, заключающимся в целенаправленном привитии им через сознание иных моральных и культурных ценностей, оказались малоэффективными из-за слабоволия и незаинтересованности в этом подавляющего большинства людей. К тому же, советское воспитание было ориентировано, прежде всего, на формирование абсолютно послушного властям холопа – гомосоветикуса. Это же вместе с тотальным лицемерием, царившим в советском обществе, не только не устраняло вызванных инфантилизмом пороков а, наоборот, лишь усиливало их.
«Поведение личности может протекать на двух уровнях – как импульсивное и регулируемое сознанием. В первом случае направленность поведения определяется установкой, возникающей при взаимодействии потребностей человека и ситуации, в которой они актуализируются. На более высоком уровне поведения человек не подчиняется импульсу, а находит такой вид поведения, за который может взять на себя ответственность. Это происходит благодаря механизму объективации, согласно которому человек противопоставляет себя внешней среде, начинает сознавать действительность такой, какая она есть, и объективировать свое поведение» (П.П. Горностай, «Психологические теории и концепции личности. Краткий справочник // Теория установки Д.Н. Узнадзе», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Psihol/Psi_Teo/41.php). Русский язык формирует согласно классификации Узнадзе вариабельный тип личности, обладающей достаточной легкостью объективации, но не имеющей ввиду своей инфантильности достаточных волевых способностей для ее реализации и поэтому-то, как правило, и реагирующей преимущественно на слова, а не на вызовы действительности. Из-за этого-то и имеют место в привыкшем к холопской неволе русскоязычном обществе, как подмена чести и честности соответственно совестью и святостью, так и пренебрежение личным и гражданским достоинством: «Без приобретения привычки к самобытному участию в гражданских делах, без приобретения чувств гражданина ребенок мужского пола, вырастая, делается существом мужского пола средних, а потом пожилых лет, но мужчиной он не становится или по крайней мере не становится мужчиной благородного характера» (Николай Чернышевский, «Русский человек на rendez-vous. Размышления по прочтении повести г. Тургенева «Ася», http://dugward.ru/library/turgenev/chernish_asya.html); «Нужно признать, что личное достоинство, личная честь, личная честность и чистота мало кого у нас пленяют. Всякий призыв к личной дисциплине раздражает русских. Духовная работа над формированием своей личности не представляется русскому человеку нужной и пленительной» (Николай Бердяев, «О святости и честности» в кн. «Судьба России», 1918 г., http://krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_15_8.html); «Гражданское достоинство человека – это его чувство собственного достоинства, отстаивающее себя в государстве и, если надо, от самого государства. Готовность же подчиняться любым, даже бесчеловечным, законам – это готовность подчиниться не справедливости, а власти как таковой, – и есть рабство. Можно смело сделать вывод о том, что гражданское достоинство – это противоположность рабской (точнее, холопской, – П.Д.) психологии» (Александр Круглов, http://www.alkruglov.narod.ru/dignity.html); «…ведь мы живем в стране с тяжелой наследственностью, и это не только советская наследственность, она ведет свою историю еще от Ивана Грозного, царствования Николая I. Недавно я как раз в связи с нашей темой, о возможности соотношения жесткой власти и свободного рынка, читал интервью с Андроном Кончаловским, который высказал четко обозначенную позицию: русскому народу свобода не нужна. Спросите у любого русского человека, что он предпочтет: свободу или безопасность. Конечно, он выберет безопасность. На вопрос, как русский человек понимает свободу, Кончаловский ответил: «Как независимость от государства». На мой взгляд, это совсем не плохо. Это близко к моему пониманию свободы. Мы с тобой прожили в системе, когда государство управляло всем, и каждый человек получал свою миску баланды из рук государства и не мог получить ее каким-то другим способом. Поэтому освободиться от государства – это тоже немало» (Бенедикт Сарнов, «Хорошо, когда в стране есть три-четыре крупных моральных авторитета», http://izvestia.ru/news/287709#ixzz1yQ6RhfjB). Вот, именно, этой то свободы – «независимости от государства» инфантильный русскоязычный человек больше всего и боится. Ведь получить независимость от государства – это, прежде всего, лишиться тотальной опеки со стороны государства, без которой инфантильный человек будет вынужден стараться перебороть свой холопский менталитет. А ведь, этого же большинству недееспособного инфантильного русскоязычного населения, как раз то, и не надо. Ему гораздо проще обойтись миской баланды из рук государства и беззаботно продолжать свое животное нищенское существование.
Именно условные рефлексы (морально-психические установки), координированные в «промежуточном мире» Вайсгербера с «внутренними формами» слов, и являются ответственными, как за бессознательные проявления застенчивости, стыда и чувства вины, так и за испытания мук и укоров (упреков, угрызений) совести: «В этом представлении совести никакой связи с сознанием как интеллектуальным действием нет. Совесть – это совестный акт, акт духовный, а не рассудочный. Если люди ждут от совести суждения (indicium), то есть облеченного в понятия и слова приговора, то это ошибка: конкретно мысль и губит совесть… и «совесть перестаёт быть силою», потому что вообще – «совестный акт не есть акт интеллекта» (Владимир Колесов, «Русская ментальностъ в языке и в тексте // Честь и совесть», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82396); «Мысль, вдвигаясь между совестью и приговором, начинает сначала заслонять показание совести, потом насильственно укладывать его в логические формы, искажать его своими рассуждениями и даже выдавать себя за необходимую форму совестных показаний. Ум заслоняет совесть; он умничает по-земному, по-человеческому, внося свои эмпирические соображения о целесообразности, пользе и т. д. От этого человек теряет доступ к совестному акту и начинает принимать рассудочные соображения своего земного ума и земного опыта за показания самой совести... Итак, совестный акт осуществляется не в порядке рассудочного умничания, суждений, рассуждений, выводов, доказательств и т.п., но в порядке иррационального сосредоточения души. Он не нуждается ни в каких теоретических «построениях», метафизических или эмпирических обобщениях и т.п.» (Иван Ильин, «Путь духовного обновления», гл.4, «О совести», http://bogoslov.com/files/disk3/web.knigi./o.sovesti.2/prof.Ivan.Iljin.o.sovesti.htm).
Чрезмерная обостренность таких бессознательных реакций (рефлексов) и ответственна, как за торможение рассудочных суждений, так и за то, что человек осознает себя погруженным не во внешний мир окружающей его действительности, а лишь во внутренний мир своих чувств и страстей: «Русский характер, если можно говорить о нем как о чем-то едином в стране, населенной многими народами, практически безразличен к ценности времени и места; главное для него – чувства, а еще больше, пожалуй, – выражение чувств, так что он не успевает достигать своих целей до того, как новые волны чувств смывают их прочь» (Джон Голсуорси, «Еще четыре силуэта писателей», 1928г. http://lib.ru/INPROZ/GOLSUORSI/golsworthy16_4.txt); «Русские живут исключительно впечатлениями и мыслями текущего момента. То, что они вчера чувствовали и думали, сегодня для них более не существует. Их настоящее настроение порой уничтожает в них самое воспоминание об их прежних взглядах» (Морис Палеолог, «Царская Россия накануне революции», Москва – Петроград, 1923г., http://az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml); «…эмоциональность – ярко выраженный акцент на чувствах и на их свободном изъявлении, высокий эмоциональный накал русской речи, богатство языковых средств для выражения эмоций и эмоциональных оттенков… …Согласно проведенным в Гарварде исследованиям русского национального характера (Bauer, Raymond; Inkeles, Alex; Kluckhohn, Clyde. 1956. «How the Soviet system works», Cambridge, MA.: Harvard University Press., 141), русские являются людьми «экспрессивными и эмоционально живыми», их отличает «общая экспансивность», «легкость в выражении чувств», «импульсивность»» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm); «Категория состояния, также присущая русскому языку, кажется странной, потому что явлена лишь в речи. В грамматике это употребление наречий либо модальных слов, либо столь же второстепенных форм – но в диалоге это постоянно выражение личного переживания внешних событий: мне жаль... Как стыдно! Ничего нельзя... Никакой предикативной связи нет, действие не обозначено. Это состояние души, в чувстве переживающей событие» (Владимир Колесов, «Русская ментальность в языке и в тексте», http://banksref.ru/11/r.php?id=ref00181).
И все это, конечно же, связано с тем, что: «…содержание аффективно насыщенных представлений, возникающих из бессознательного, должно мобилизовать в бессознательном другого человека содержание аналогичного смысла, которое проникает в сознание как внутреннее восприятие» (Deutsch, 1926). Поэтому-то русскоязычный человек и старается эмоционально окрасить всё в своей речи, заставляя, тем самым, и воспринимать её эмоционально. Трезвое же рассудочное, а не эмоциональное восприятие, как действительности, так и речи не приемлемо для русскоязычных людей, и называется оно в русском языке равнодушием. А это значит, что для них важна не доказательность, а лишь убедительность воспринимаемой речи. Однако, само слово «равнодушие» первоначально обладало лишь позитивной коннотацией (эмоционально-оценочной окраской). И лишь позже под влиянием исихазма оно приобрело негативную оценочную коннотацию и, поэтому-то, в настоящее время и весьма осуждается в русскоязычном обществе: «В русском литературном языке XVIII в. слово равнодушие употреблялось в значении: «Внутреннее спокойствие, твердость, постоянство, свойство человека, которого внезапность или опасность возмутить и дух востревожить не может» (сл. АР 1806–1822, ч. 5, с. 781). A равнодушный значило: «Спокойным духом на все взирающий». Равнодушный человек не восхищается щастием и не унывает в нещастии» (там же). Однако уже в начале XIX в. эти слова приобретают новый семантический оттенок. Равнодушие выражает «холодность, невнимательность к чему-либо, безразличие». В связи с этим и равнодушный становится синонимом слов холодный, бесстрастный, безразличный, индифферентный (сл. 1867–1868, 4, с. 2)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/ravnodushie.html). В отличие же от сознания, в подсознании сохранилось прежнее позитивное бессознательное реагирование на используемое во внутренней речи слово «равнодушие» и, поэтому-то, русскоязычный человек, как правило, и не испытывает никаких угрызений совести за равнодушное отношение к своим согражданам, а иногда даже и к своим близким. К сожалению, такая же судьба постигла и слова «прямолинейный», «прямолинейность»: «Слово «прямолинейный», кроме математического значения («расположенный, идущий по прямой линии»: «прямолинейное направление», «прямолинейное движение»), в современном книжном стиле выражает также переносное качественно-оценочное значение «чуждый уклончивости, колебаний и задних мыслей, направленный или устремляющийся прямо к цели, независимо от обстоятельств, обстановки, не считаясь с ними». Например, «прямолинейный характер», «прямолинейный ответ» (см. у Ушакова). В связи с этим качественным значением имени прилагательного «прямолинейный» находится производное отвлеченное существительное «прямолинейность» («прямота», «откровенность», «прямодушие»)... У Д.В. Григоровича в «Литературных воспоминаниях»: «Увлекаться могут только люди, у которых в душе священная искра, – люди, одаренные богатою, одушевленною натурой, способные сильно испытывать впечатления и горячо принимать их к сердцу или мозгу... От них больше пользы, чем от людей ко всему равнодушных, прямолинейных, обсахаренных в узком эгоизме, прикрывающих его видом благоразумия и строгой рассудительности» (с. 164). У А.Ф. Писемского в «Мещанах»: «Тюменев был человек, по наружности, по крайней мере, чрезвычайно сухой и черствый – «прямолинейный», как называл его обыкновенно Бегушев...». У И.С. Тургенева: «Критики упрекали меня в изменении однажды принятого направления, в отступничестве и т. п. Мне напротив кажется, что меня скорее можно упрекнуть в излишнем постоянстве и как бы прямолинейности направления» (Восп.)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/prjamolinejnij.html).
Именно Виктором Виноградовым, а также и его учениками, и другими его последователями скрупулёзно отслежена история постепенного извращения исихастской и холопской культурами смысла русской нравственной (морально-этической) лексики, неизбежно приведшего к консервации нравственного вырождения русскоязычного населения. Так что, современный русский язык, к большому сожалению, уже не является изысканным литературным языком Александра Пушкина и Льва Толстого. После того, как взращенные на исихастском православии «высокородные холопы» приспособили его для общения и всех других «холопов», он естественным образом превратился в обыденный язык холопов. Лицемерие и ложь стали для русскоязычных людей нормой, а откровенность ими стала осуждаться и презираться. Фраза: «Вот уж разоткровенничался!» говорит весьма о многом. Поэтому-то русскоязычный человек, когда нагло лжет, вовсе и не краснеет и, наоборот, когда у него случайно прорываются какие-либо откровения, сразу же смущается и краснеет. В русскоязычной культуре откровенничать перед близкими и знакомыми очень стыдно. Постоянное сокрытие своих мыслей и тотальное контролирование своей речи, конечно же, сильно утомляют психику русскоязычного человека. Со временем этот негатив и подавление эмоций накапливаются в нем и выливаются в стресс. Если же русскоязычному человеку все же удается найти постороннего собеседника, то есть незнакомого ему и ничего не значащего в его жизни человека, то он получает возможность, наконец-то, выплеснуть наружу всё то, что он раньше от всех скрывал, и, тем самым, избавить свою психику от накопившегося в ней напряжения. Вот почему русскоязычный человек начинает бесконтрольно а, следовательно, и нелицемерно изливать свои чувства перед незнакомыми ему людьми и, в том числе, и перед иностранцами: «Русские имеют тенденцию «открывать душу» абсолютно незнакомым людям, рассказывая о себе все, даже если собеседник и не очень-то хочет об этом знать» (Элизабет Робертс, «Ксенофобский путеводитель по русским», Великобритания, http://www.liveinternet.ru/users/2825056/post156122627/).
Русский язык игнорирует тот факт, что не всякое большое количество переходит в новое качество. Старославянское слово «великъ» и украинское «великий» означают всего лишь «большой». И лишь большие размеры территории, освоенной русскоязычным населением, вовсе не достаточны для того, чтобы все преклонялись перед его мнимым величием. Но, несмотря на это, мы все же вынуждены признать «Величие» самого русского языка. Ведь, смысл многих русских слов нравственной лексики перестал соответствовать их внутренней форме, а сам русский язык, тем самым, стал Великим Лицемером. Общаясь на нем или же употребляя его лексику во внутренней речи, можно теперь вовсе и не бояться ни угрызений, ни мук совести и, следовательно, совершенно безнаказанно, как лицемерить, выдавая ложь за правду, так и совершать любые другие злодеяния. Но, если «Величие» его и можно было бы как-то еще ставить под сомнение, то способность его подспудно «повелевать» общающимися на нем людьми и связанное с этим его «Могущество», конечно же, – неоспоримы. Ведь действительно же, так уродовать ментальность (душу) и жизнь общающегося на нем населения, как это делает русский язык, не в состоянии ни один другой язык в мире: «Два противоположных, но дополняющих друг друга свойства русской души: склонность к анархии и привычка к подчинению» (Луис Фишер); «…ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, – в этой произвольной беспочвенности и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. Нас очень трудно сдвинуть; но раз мы сдвинулись, мы доходим во всем, в добре и зле, в истине и лжи, в мудрости и безумии до крайности» (Дмитрий Мережковский, «Грядущий хам», http://az.lib.ru/m/merezhkowskij_d_s/text_0080.shtml); «Я думаю, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем… Страданием своим русский народ как бы наслаждается…» (Федор Достоевский, «Дневник писателя», 1873, http://www.magister.msk.ru/library/dostoevs/dostdn01.htm); «Живя в загадочной отчизне, из ночи в день десятки лет мы пьем за русский образ жизни, где образ есть, а жизни нет» (Игорь Губерман, http://guberman.lib.ru/gariki/1KD/02_02.htm). Поэтому-то и нисколько неудивительно то, что русский язык – не только Великий Лицемер, но еще и Могучий Душегуб.
«В отличие от английского языка, русский исключительно богат «активными» эмоциональными глаголами. Приведу здесь лишь сравнительно небольшую выборку наиболее типичных глаголов, большинство из которых совершенно не переводимо на английский язык: «радоваться, тосковать, скучать, грустить, волноваться, беспокоиться, огорчаться, хандрить, унывать, гордиться, ужасаться, стыдиться, любоваться, восхищаться, ликовать, злиться, гневаться, тревожиться, возмущаться, негодовать, томиться, нервничать» и т. д. …Во-первых, многие (хотя и не все) русские глаголы эмоций являются рефлексивными, образованными формально с помощью суффикса «-ся». Это усиливает впечатление, будто соответствующие эмоции возникли не под действием внешних факторов, а как бы сами по себе. Во-вторых, многие русские эмоциональные глаголы – в отличие от прилагательных (и наречий…) – способны, как и глаголы мысли, подчинять себе существительное с предлогом «о» (об, обо). Этот факт служит аргументом в пользу того, что эмоциональные глаголы связаны с чувством через продолжительный и протекающий одновременно с эмоциональным мыслительный процесс. …Русские же глаголы чувств типа удивляться или обрадоваться используются как «чисто» речевые, а не как глаголы способа ведения речи (manner-of-speech verbs). В этом я вижу еще одно проявление упомянутого выше культурного различия: англо-саксонской культуре свойственно неодобрительное отношение к ничем не сдерживаемому словесному потоку чувств, между тем как русская культура относит вербальное выражение эмоций к одной из основных функций человеческой речи» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm).
Преимущественно чувственному, а не рассудочному, поведению человека способствует размеренность и однообразность примитивного образа его жизни, ориентированного на следование, как жестким светским и религиозным предписаниям (а также словесным командам опекунов и господ), так и сформированным на их основе бессознательным морально-психическим установкам. Поэтому-то, такое поведение современного человека и весьма мало отличается от поведения домашних животных, малолетних детей и холопов (добровольных рабов): «Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином (поработившей его тоталитарной системой, – П.Д.), есть холоп, хам» (Владимир Ульянов – Ленин, ПСС т.16, с. 40, http://vilenin.eu/t16/p040). Очевидно, всё это и приводит к тому, что русскоязычный человек осмысленно (рассудочно) реагирует преимущественно на слова, а не на вызовы действительности, а русскоязычная женщина, вообще, «любит ушами»: «Логический процесс у женщины быстр – она обходится без большой посылки (которая находится в подсознании и сразу же соотносится с конкретной ситуацией) – это воспринимается как работа немотивированной интуиции, как женский дар предвидения. Мужчина непременно хочет знать, женщина довольствуется верой, поэтому ей подозрительны всякие доказательства: ведь ее интересует не истинность, а подлинность. Русская ментальность также ценит подлинную правду, а не доказанность истины» (Владимир Колесов, «Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394). «Сначала любовь, затем созерцание с любовью и из любви, затем действие, соответственное волевой установке. И только затем разумное осмысление любимого, постигнутого, пережитого» (Иван Ильин, http://www.iarex.ru/books/book38.pdf). Поэтому-то русскоязычные люди и крепки «задним умом»: «Великорус – историк от природы: он лучше понимает свое прошедшее, чем будущее; он не всегда догадается, что нужно предусмотреть, но всегда поймет, что он не догадался. Он умнее, когда обсуждает, что сделал, чем когда соображает, что нужно сделать. В нем больше оглядки, чем предусмотрительности…» (Василий Ключевский, из записной книжки, 1893г., http://www.studia-vasin.ru/kluchevskii%2B%2B%2B.htm); «Кстати, наших ребят очень любят в Армии обороны Израиля, культивируя мнение, что «русские предпочитают сначала стрелять, а потом разбираться, им развязать руки – наведут порядок» (Михаил Веллер, «Великий последний шанс», http://readr.ru/mihail-veller-velikiy-posledniy-shans.html?page=62#); «Американские евреи – дипломаты, а советские (русскоязычные, – П.Д.) евреи, как и все советские люди, сначала говорят, а думают потом» (Яков Рубенчик, «Советские евреи и я, или «50 лет вместе и раздельно», http://www.lebed.com/2004/art3643.htm).
По этой же причине русскоязычный человек преимущественно понимает буквальный смысл услышанных им фраз, то есть: «внутреннюю форму, обычно вовсе не осознаваемую, запечатленную во внешней, словесной форме… Отсюда требование метода, которое формулирует Кавелин: при изучении народных обрядов, поверий, обычаев искать их непосредственный, прямой, буквальный смысл – это то самое, что позднее лингвисты назвали внутренней формой (слова, обычая, обряда)… Термин «внутренняя форма» считается изобретением Вильгельма фон Гумбольдта (1787-1835), однако у Гумбольдта имеются только общие философские рассуждения о форме, в частности о форме языка, которые вряд ли можно на деле применить к исследованию. Общие соображения Гумбольдта пытался конкретизировать Густав Густавович Шпет (1879-1940) (книга «Внутренняя форма слова», М., 1927). Наиболее четкое и «работающее» определение дал Александр Афанасьевич Потебня (1835-1891). Потебня определяет внутреннюю форму слова как «способ, каким в существующем слове представлено прежнее слово, от которого произведено данное». Таким образом, определение Потебни относится только к словам и притом к словам производным. Но благодаря такому сужению оно четко и может послужить исходной точкой для дальнейших обобщений на несловесные явления» (Юрий Степанов, «Словарь русской культуры. Опыт исследования: Концепт», М.: Школа «Языки русской культуры», 1997, с. 40-76, http://philologos.narod.ru/concept/stepanov-concept.htm); «Выделение общества как той среды, где в действительности развивается язык, взаимная потребность людей в понимании обусловили, считает Потебня, невольное и бессознательное создание человеком, помимо членораздельного звука, еще одного орудия – внутренней формы слова. Это понятие играет ключевую роль в потебнианской философии языка. Первоначально внутренняя форма слова выступает в работах Потебни как синоним двух понятий: этимологического значения слова и «представления» в слове. В более поздних работах он расширяет понимание внутренней формы до «способов представления внеязычного содержания» в языке, т. е. языкового значения. Если в работе «Мысль и язык» внутренняя форма есть отношение содержания мысли к сознанию и она показывает, как представляется человеку его собственная мысль, то в «Записках о русской грамматике» она – средство разграничения значения слова (денотата) и его смысла… Потебня считал, что посредством восприятий, возникающих в процессе взаимодействия с окружающим миром, у человека возникает сумма представлений, отражающих разнообразные признаки явлений. Поэтому в языке любого народа можно обнаружить достаточно большое количество слов, обозначающих разнообразные признаки одного и того же явления. Чтобы какие-либо знания стали доступны и другим в процессе общения, человек выделяет из всей совокупности один, важный на его взгляд признак, который образует ближайшее этимологическое значение слова. Оно объективно по своему содержанию и составляет внутреннюю форму слова, благодаря которой становится возможным установить взаимопонимание между людьми. Слово образуется посредством соединения звука, т.е. внешней формы и этимологического значения, которое тоже есть форма, но только внутренняя» (Н.И. Безлепкин, «Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии» // «Язык как психологический феномен: философско-лингвистическая теория А.А. Потебни», http://sbiblio.com/biblio/archive/beslepkin_fil/04.aspx).
Однако же, переосмысливаемые «задним умом» фразы могут нести и совершенной иной устоявшийся в русскоязычном обществе их смысл, часто не соответствующий внутренним формам слов из-за произвольного изменения или даже извращения их смысла (переосмысления галлицизмов, славянизмов, архаичных русизмов и переносных значений научных терминов). А, ведь, и в этом случае восприятие этих фраз осуществляется сначала подсознанием, а выработанная мгновенно на них нежелательная для рассудка эмоциональная реакция опережает возможный последующий акт переосмысления их сознанием. Необходимость же быстрого изменения эмоциональной окраски переосмысливаемого сознанием бессознательного восприятия внутренних форм слов и образуемых ими фраз приводит к постоянным приливам и отливам в его эмоциональном состоянии в виде волн чувств, как верно подметил Голсуорси. Ведь, иначе же имела бы место диссоциативная неконтролируемость своих чувств: «Как мы уже видели, русский язык обладает большим запасом средств, позволяющих носителям говорить о своих чувствах, как об активных и будто бы вполне осознанных. Ниже я покажу, что русский язык располагает также богатым арсеналом средств, дающих людям возможность говорить о своих эмоциях как о независимых от их воли и ими не контролируемых. Говоря о людях, можно при этом придерживаться двух разных ориентаций: можно думать о них как об агентах, или «деятелях», и можно – как о пассивных экспериенцерах. В русском, в отличие от многих других европейских языков, обе ориентации играют одинаково важную роль. Это, в частности, означает, что пассивно-экспериенциальный способ в русском языке имеет более широкую сферу применимости по сравнению с другими славянскими языками, еще более, нежели в немецком или французском, и значительно более широкую, чем в английском. При экспериенциальном способе представления лицо, о котором говорится в предложении, как правило, выступает в грамматической форме дательного падежа, а предикат обычно имеет «безличную» форму среднего рода. Одним из основных семантических компонентов, связанных с таким способом представления, является отсутствие контроля:… …Безличная форма глагола и дательный падеж имени в предложениях, где идет речь о человеческих чувствах, тоже выражают отсутствие контроля. В русском языке есть целая категория эмоциональных слов (особого рода наречия и наречные выражения), которые могут употребляться только в синтаксических конструкциях с этими формами и которые обозначают, главным образом, пассивные неволитивные эмоции. Нередко такие наречные конструкции морфологически связаны с глаголами «активных» эмоций, например: а) «Он завидовал», б) «Ему было завидно» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm).
Из-за всего этого русскоязычный человек не может одновременно воспринимать информацию и окончательно осмысливать ее. Всегда требуется дождаться того момента, когда всё же сработает «задний ум». По этой же причине им не отслеживаются изменения действительности в процессе формулирования своих переосмысленных фраз. И чтобы максимально обезопасить себя, он вынужден не предпринимать никаких действий во время изложения своих мыслей: «Русские разговаривают непрерывно. К сожалению, им трудно ходить, пока они разговаривают. Пойти с русским на загородную прогулку практически невозможно – всякий раз, когда они пускаются в очередную теорию по поводу смысла жизни, они останавливаются. Некоторых ученых наблюдателей это привело к выводу о том, что у русских (единственных во всей человеческой породе) участок мозга, управляющий ногами, связан с языком» (Элизабет Робертс, «Xenophobe's guide to the Russians»; http://www.susi.ru/gaijinu.html). Очевидно, по этой же причине русскоязычный человек и не подкрепляет свою речь жестикуляциями, а жестикуляции других даже могут раздражать его: «…русский человек, в отличие от других народов, маложестен… Убедительно подтверждают мысль о необходимости полагаться на само слово и избегать многожестия русские пословицы: «Языком не расскажешь, так и пальцем не растычешь». «Нечего руками рассуждать, коли бог ума не дал»… Излишняя жестикуляция раздражает аудиторию. «Посмотрите на людей, у которых много бессознательных движений, у которых руки все время вмешиваются в разговор, – пишет известный театральный педагог С. Волконский («Человек на сцене», – СПб: Аполлон, 1912. С. 126), – как трудно их слушать и как ужасно на них смотреть» (З.В. Савкова, «Язык чувств. Жесты и мимика как средство общения», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Article/Savk_JazChuv.php).
И, конечно же, ни сколь не случайно и то, что в русском языке слово «буквально» является синонимом подменяемого им слова «действительно» (Толковый словарь Ушакова). Ведь русскоязычные большее время своей жизни проводят во внутреннем мире своих чувств а, следовательно, и в «промежуточном мире» своего языка, а не во внешнем мире окружающей их действительности. Поэтому-то русскоязычный человек и относит слова к сфере чувств, а разум рассматривает как седьмое, вербальное чувство: «Для того чтобы живые существа могли ориентироваться в пространстве и во времени, контактировать с другими существами, сохранять себя и размножаться, Природа наделила их чувствами. Практически всех млекопитающих – шестью: зрением, слухом, обонянием, осязанием, вкусом, интуицией. А человека – еще и седьмым, вербальным, то есть словесным, то есть разумом, выраженным в произносимых или непроизносимых нормативных или ненормативных словах и словосочетаниях. Прямым доказательством того, что слова относятся к сфере чувств, может служить уже само наличие в человеческой речи вышеупомянутых ненормативных лексических форм. Так же, как и другие чувства, седьмое чувство может притупляться, что создает для человека опасность искаженного восприятия окружающей среды – природной и социальной, чревато принятием неадекватных решений, не способствующих самосохранению. Когда такое притупление охватывает не единичные особи, а значительную часть общества, оно принимает меры к освежению, обострению седьмого чувства путем изменения смысла наличных слов и введения в обиход новых. В особенно кризисные эпохи, когда седьмое чувство не просто притупляется, но и способно обманывать людей, они прибегают к его ограничению или даже полному отключению – возникают обеты молчания, игра в молчанку, выражения типа «Слово – серебро, молчанье – золото», «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь», «Мысль изреченная есть ложь» и даже «Язык мой – враг мой» (Валентин Рабинович, «Седьмое чувство», http://www.pseudology.org/Rabinovich_VI/Sedmoe_Chuvstvo.htm).
Как видим, казалось бы, простая «мелочь» – представление об органах ощущения (восприятия информации), как об органах чувств, и какие трагические последствия этого. А ведь подобные «мелочи» в русском языке сплошь и рядом, и от них то никуда не деться. Возникает вопрос, – а «не сгущаем ли мы здесь краски»? Может, наоборот, эти особенности русского языка следствие природного русского менталитета? Да, действительно, здесь существуют, как прямые, так и обратные причинно-следственные связи. Но это, отнюдь, – не проблема «первичности курицы или яйца». Ведь влияние менталитета на язык сказалось в филогенезе языка, то есть в процессе его формирования в обществе, в то время как влияние языка на менталитет происходит в онтогенезе психики каждого человека отдельно. И, если мы поместим какого-либо человека в начале формирования его психики а, следовательно, – и его менталитета в иную языковую среду, то и менталитет ведь у него сформируется иной: «…становление ментальности определялось развитием самого языка. Конечно, в общем масштабе действий мысль и язык развиваются параллельно и совместно, но для каждого отдельного человека, вступающего в ментальное пространство народной речи, «мысль направлена словом». Это слова Александра Потебни, но другой писатель, Михаил Пришвин, сказал не хуже: «Жизнь происходит от слова» – тоже. Такова формула русского реализма, который в своих восприятиях мира и движении мысли исходит из слова с тем, чтобы соединить идею мысли и вещь мира в их общем движении вперед и ввысь» (Владимир Колесов, «Язык и ментальность // Основные признаки русской ментальности в языке», СПб, 2004, с. 24-31, http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82395).
Языковая картина мира и бессознательные морально-психические установки не передаются по наследству, а формируются в подсознании ребенка по мере усвоения им языка родителей. Поэтому-то и соответствующая им ментальность, отнюдь, не является комплексом безусловных рефлексов (генетически заданных поведенческих, познавательных или же каких-либо других психических установок). Вполне очевидна, конечно же, и суть заблуждения Касьяновой и всех солидарных с ней в том, что ментальность народа определяется соответствующим ему генотипом а, следовательно, и является врожденной: «Психологической составляющей менталитета является национальный характер. К. Касьянова утверждает: «Национальный характер наиболее просто определяется по двум своим основным компонентам: это – генотип плюс культура. При этом культура не представляет собой пассивного слепка с генотипа, она во многих моментах активно ему противостоит, поскольку главная задача культуры адаптировать генотип человека к его окружению и условиям существования. В таком постоянном взаимодействии противостоянии генотип и культура выработали на протяжении многих веков и даже тысячелетий устойчивые модели поведенческих комплексов и систем установок, применяемых для множества сходных ситуаций, которые можно назвать здесь социальными архетипами». Они и представляют собой внешние, фиксируемые проявления ментальности» (К.С. Романова, «Российская ментальность и либерализм», www.ifp.uran.ru/files/publ/eshegodnik/2005/11.pdf). Коллективному сознательному народа – народной культуре Касьянова ошибочно противопоставляет национальный генотип. Им она фактически подменяет коллективное бессознательное народа, несущее в себе информацию психического мира всей нации (wiki/Бессознательное). Этот неосознаваемый человеком мир не является врожденным, а формируется языком нации и постепенно развивается у каждого индивидуума вместе с осознаваемой им национальной языковой картиной мира: «Наличие в мире законов, причинно-следственных связей, пространственно-временных отношений, а также случайных событий, т.е. онтология мира, задается языком, а не устанавливается независимо и до него. На истории языка Потебня показал, что врожденных категорий пространства, времени и других человек не имеет, что они не существуют a priori , безотносительно к человеческому опыту. То, что в пространстве и во времени существуют объекты и вещи, находящиеся между собой в причинно-следственных связях, ни у кого не вызывает сомнения, однако эти понятия суть не что иное, как конструкты языка. Сами же категории не даются непосредственным восприятием, они результат исторического развития мышления» (Н.И. Безлепкин, «Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии» // «Язык как психологический феномен: философско-лингвистическая теория А.А. Потебни», http://sbiblio.com/biblio/archive/beslepkin_fil/04.aspx). Подтверждением неврожденности менталитета является хотя бы уже то, что инфантильным принципиально нельзя быть с самого рождения. Все дети, независимо от их расы и национальности, рождаются с детским менталитетом. И только у недостаточно цивилизованных народов под влиянием несовершенства их «языковой картины мира» некоторые особенности детского менталитета консервируются и, тем самым, резко проявляются и у большинства взрослых индивидуумов общества. Те недостатки, которые в детском возрасте обычно рассматриваются как «детская невинность» (наивность, шалость), у инфантильного взрослого человека под влиянием порочной «языковой картины мира» могут стать скверными чертами его характера, независимо от его этнического происхождения: «И если вы возьмете младенца-бушмена из тропического леса Экваториальной Африки и отдадите его в семью русского колхозника, проживающего в деревне Большое Лядино, то вырастет у вас там коротконогий и короткошеий, кучерявый, кособрюхий мужичонка, дикого и даже страшноватого вида – черный какой-то, глаза буравчики, лицевой угол, как у неандертальца, но во всех остальных отношениях – нормальный мужик: пьющий, как все, как все матерящийся, как все – семейный, как все неприхотливый и терпеливый. Ну, может быть, чрезмерно вспыльчивый, сварливый и драчливый – да с кем не бывает? Ну, характер у человека такой, чего вы к нему привязались!...» (Борис Стругацкий, «Больной вопрос», http://rusf.ru/abs/books/publ41.htm). Малолетние дети любой национальности часто обманывают своих родителей во избежание наказания за какие-либо свои проступки. Однако эта наивная детская ложь лишена присущего многим взрослым лицемерия, и у цивилизованных народов дети по мере своего взросления от нее постепенно избавляются. «Это проблема, которой очень много сейчас занимаются в мире, – менталитет, отраженный в языке. Каждый язык в окаменевшем виде отражает многовековые привычки на что-то обращать внимание, на что-то не обращать. Что-то классифицировать одним способом, что-то другим. На какие-то явления ставить больше плюсов, чем другие народы, на какие-то меньше…» (академик РАН, лингвист и филолог Андрей Зализняк, «О языке древней Индии», http://elementy.ru/lib/431350).
Представление об органах ощущения (чутья), как об органах чувств, очевидно, сформировалось в обществе и закрепилось в русском языке под влиянием мистического учения монахов-исихастов: «В истории восточнохристианской культуры XIV век по праву можно назвать «православным Возрождением». Богословским течением, определившим характер всей византийской церковности этого времени и объединившим греков, болгар, сербов, русских, грузин и румын, стало мистическое учение монахов-исихастов (в буквально переводе «молчальников»), считавших внутреннюю жизнь инока «мысленным деланием», «деланием сердечным», «хранением сердца» и «умной молитвой» (Василий Калугин, «Второе южнославянское влияние в Древней Руси: историко-культурные условия и книжные центры», http://krotov.info/libr_min/11_k/al/ugin2.htm). Именно такое «бесплодное» созерцание действительности, воспринимаемое чувствами («сердцем») и подсознанием, а не сознанием и разумом, фактически проповедует и Иван Ильин: «Надо побороть в себе ложный стыд, мешающий нам любить и созерцать из любви; надо почувствовать всю оплодотворяющую силу этого акта; надо будить его в детях и завещать новое воспитание внукам и правнукам; надо внести этот оживший дар во всю человеческую культуру – от религиозной веры до архитектуры, от научной лаборатории до концертного зала, от судебного присутствия до земледельческого труда, от законодательного собрания до народной школы и армии. Надо доверить все свое творчество и всю свою судьбу – этой благодатной, евангельски-христианской силе сердечного созерцания, издревле жившей в восточном Православии...» («О духовном излучении», http://www.kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_511.htm). Многие русскоязычные люди, к сожалению, не просто чувствуют ее, а коварно поражены этой «оплодотворяющей силой», приводящей к безволию, к безынициативности, к холопской покорности и к неспособности самостоятельно (то есть без пастыря или же какого-либо опекуна) обустраивать свою жизнь. Не исключено, что, именно, в этом кроется и ответ на вопрос Петра Чаадаева: «Почему, наоборот, русский народ попал в рабство лишь после того, как он стал христианским, а именно в царствование Годунова и Шуйских?... А между тем, историческая наука, которая именно в это самое время доказывает, что уничтожение рабства есть заслуга христианства, даже и не подозревает, что христианский народ в 40 миллионов душ пребывает в оковах!» («Философические письма», Телескоп, 1836г., http://www.vehi.net/chaadaev/filpisma.html).
«Устроитель братства отец Паисий написал и ввел устав по чину св. Василия Великого, Феодосия Великого, Феодора Студита и Афонской горы. Основные идеи этого устава: нестяжательность, отсечение воли и послушание, умная молитва и чтение книг, непрестанное рукоделие и бытовое благочиние (образцовая больница, странноприимница, церковные художества и др.)» (http://www.isihazm.ru/?id=409). «Св. Григорий Палама на суде над ИСИХАЗМОМ представил письма, которые составили книгу «Триады в защиту священно-безмолствующих». Только в 20 веке исследования американских психологов показали, что когда доводов, объектов, вещей или людей больше семи, человек начинает путаться, не комфортно себя чувствует, начинает забывать. Вот такое оно магическое число семь. Св. Григорий Палама использовал это в 14 веке. «Триады в защиту священно-безмолствующих» состоят из трёх глав, каждая из которых делится на три части, внутри каждой части десятки вопросов. У тех, кто судил, не было возможности сосредоточиться на чём-то одном, проверить это на собственно опыте, сформулировать своё мнение. Св. Григорий Палама выиграл суд, исихазм признали эзотерическим учением православной церкви» (Игорь Леванов, «Тайна исихазма свт. Григория Паламы», http://www.proza.ru/2011/02/14/1450). Следует, конечно же, признать, что исихастское православное воспитание, направленное на отсечение воли и привитие послушания а, следовательно, и на формирование психически инфантильных добровольных рабов – холопов, было наиболее эффективным для поддержания порядка в нецивилизованном и слабо интеллектуально развитом этносе. Но оно же и затормозило, как цивилизационное, так и интеллектуальное развитие народов, исповедовавших православие и, тем самым, весьма способствовало формированию у них холопского менталитета: «О рабская Византия! Ты сообщила нам религию невольников. Проклятие на тебя!.. Нас бичуют, как во времена Бирона, нас трактуют как бессмысленных скотов... Неужели наш народ всем обязан только тому, что всегда повиновался – этой гнусной способности рабов? Ужас, ужас, ужас!.. Приняты все меры, чтобы сделать Россию Китаем… Европа становится какою-то обетованною землей» (Акад. Александр Никитенко, Дневник, 15 ноября 1843 г.; 21 октября 1845 г.; 19 марта 1844 г., СС в 3 т. Т. 1. – М.: Захаров, 2005 г., http://www.belousenko.com/books/memoirs/nikitenko_dnevnik_1.htm); «Я думаю, что одна из величайших трагедий для России – принятие православия... Я считаю, что православие явилось тяжелой ношей для России» (Владимир Познер, http://vladimirpozner.ru/?p=3492).
«Духовно народ русский слишком подчинился чуждой ему Византии, и это подчинение многое исковеркало в душе его. Византизм тяжелым гнетом лег на русскую жизнь. И под этим гнетом подымалась, бушевала и трепетала русская хлыстовская стихия. В самом русском православии было какое-то неорганическое смешение византизма и хлыстовства. Русское православие – оригинальное явление русского духа, оно очень отличается от греческого. Я говорю не о Вселенской Церкви, заключающей в себе единую истину, я говорю о своеобразной религиозности русского народа. Русский народ получил иное религиозное воспитание, чем народы Запада. Русский народ религиозно воспитан в культе святых и святости. Православная церковь дала русскому народу возможность вынести его тяжелую историческую долю. Но православное религиозное воспитание не давало того закала личности, той самодисциплины души и культуры души, которые давало на Западе католическое религиозное воспитание, а по-своему и протестантское» (Николай Бердяев, «Философия неравенства», http://www.vehi.net/berdyaev/neraven/01.html). «Бесплодность православия в качестве государственной веры была продемонстрировала еще в Византии. Она совершенно бесславно пала под напором ислама – и дала ему миллионы адептов. Не так давно Ален Безансон напомнил, что арабов, пустившихся на завоевания, было не так уж много, но входившие в состав Византийской империи страны не оказали им практически никакого сопротивления и относительно легко и быстро покорились им. Так что основной массив нынешних мусульман – это потомки православных, не посчитавших нужным держаться своей веры. Вся Северная Африка, Сирия, Палестина и другие страны, некогда принадлежавшие христианству, были отданы исламу. Почему это произошло? Ответ на этот вопрос дал Владимир Соловьев. Православие уже в Византии стало «храмовой религией»: верил человек только в храме а, выйдя из нее, мог спокойно нарушать все заветы Христа, никак не сообразуя с ними свою жизнь. Такая вера не имеет силы, она не в состоянии быть путеводителем человека. «Византийцы полагали, – писал В.С. Соловьев, что для того, чтобы быть воистину христианином, достаточно соблюдать догму и священные обряды православия, ни мало не заботясь о том, чтобы придать политической и общественной жизни христианский характер; они считали дозволенным и похвальным замыкать христианство в храме, предоставляя всю общественность языческим началам» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16). «Политическая вера, как и всякая другая, по существу своему требовала подвига; но со всякой верой повторяется одна и та же история: так как на подвиг способны немногие, то толпа, неспособная на подвиг, но желающая приобщиться к вере, изготовляет для себя некоторое платоническое исповедание, которое собственно ни к чему практически не обязывает, – и сами священнослужители (позже – коммунисты, – П.Д.) и подвижники молча узаконят этот обман, чтобы хоть формально удержать мирян в церкви (позже – в колхозах и других трудовых коммунах, – П.Д.). Такими мирянами в нашем политическом радикализме была вся интеллигентская масса: стоило признавать себя верным сыном церкви (позже – коммунистической идеологии, – П.Д.) да изредка участвовать в ее символике, чтобы и совесть была усыплена, и общество удовлетворялось. А вера была такова, что поощряла самый необузданный фатализм, – настоящее магометанство. За всю грязь и неурядицу личной и общественной жизни вину несло самодержавие (любая государственная власть, – П.Д.), – личность признавалась безответственной. Это была очень удобная вера, вполне отвечавшая одной из неискоренимых черт человеческой натуры – умственной и нравственной лени» (Михаил Гершензон, «Творческое самосознание», http://www.vehi.net/vehi/gershenson.html). «Русский простолюдин – православный – отбывает свою веру как церковную повинность, наложенную на него для спасения чьей-то души, только не его собственной, которую спасать он не научился, да и не желает: «Как ни молись, а все чертям достанется». Это все его богословие» (Василий Ключевский, Разрозненные афоризмы, 1900 – 1911гг., http://www.studia-vasin.ru/kluchevskii%2B%2B%2B.htm).
«Славяне, приняв христианство как созерцание, умели только страдать и терпеть. За эту религиозную бездейственность казнили их сначала татары, потом русская историческая государственность, которая говорила народу: «Будь распят, терпи и смиряйся, как терпел и смирялся Христос, – и спасешь душу свою» (Дмитрий Мережковский, «Было и будет. Невоенный дневник», 1914–1916, http://www.e-reading.org.ua/bookreader.php/97227/Nevoennyii_dnevnik._1914-1916.html). «С такой нашей созерцательной православной духовностью, наложенной на русскую лень и разгильдяйство, конечно, за всю свою историю ничего нормального в технократическом плане создать мы якобы не могли. Воровали, это было (это как раз по-нашему). Там стащим у американцев чертежи атомной бомбы, там – самолет братьев Райт перерисуем. Блоху подковать еще можем. Но к эффективному труду не годимся в принципе. И все попытки власти развивать нанотехнологии, компьютеры, станкостроение – это все бред сумасшедшего. Или пиар. Единственное, к чему мы приспособлены, так это возить пеньку, лес, нефть да газ в оплату за «все, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный». И дергаться по этому поводу не надо. Таково наше историческое место во всемирном разделении труда» (Владимир Мединский, «О русском воровстве, особом пути и долготерпении», Серия: Мифы о России, Изд.: Олма Медиа Групп, 2008 г., http://lib.rus.ec/b/132883/read); «Западное христианство пережило Великую Реформацию. Ренессанс ознаменовался и сопровождался великой религиозной революцией – за правду, совесть и справедливость. Протестантизм изменил сознание Европы. Предельная простота обряда, упразднение роли церкви, чистота нравов и трудолюбие отличали жизнь германских народов. Нравственность, трудолюбие и достаток были утверждены как взаимозависимые черты богопослушания и богоизбранности. Богат – значит, избран Господом к хорошей жизни по угодности своей Ему за нрав и труд. Богатый – значит достойный по морали и перед лицом Бога. Разницу с русской точкой зрения чувствуете?.. Российское же христианство, ставшее после раскола церквей Рима и Византии православием – это совсем другая история. Оно было принесено и посажено приказом власти, оно подчинялось власти, и редкие и слабые случаи протеста церкви против власти давились жестоко и начисто. Церковь призывала к лояльности властям, и простому люду оставалась сторона религии и веры утешительная, примиренческая, бессильная что-то изменить на земле, но обещающая воздаяние на том свете и призывающая любить все и вся. Всепрощение и милосердие к врагам своим, а уж не личным врагам – так тем более. Не тот угоден, кто богат, такого Бога русский крестьянин принять не может в нищете и бесправии своем, Христос – Бог угнетенных. А тот угоден, кто сир и наг, несчастен и страдает. Трудись не трудись – это русскому Богу без разницы. Страдай, кайся, люби и жалей всех – тогда ты Ему угоден. Страдающий на каторге вор ближе русскому Богу, чем богач. И пожалеть страдающего вора – дело богоугодное. А богач пусть лезет в Царствие Небесное сквозь игольное ушко» (Михаил Веллер, «Великий последний шанс», http://readr.ru/mihail-veller-velikiy-posledniy-shans.html?page=62#). Обладая холопским менталитетом, крестьянство постепенно восприняло животворную для себя исихастскую духовную традицию, а освободившаяся от холопского менталитета часть российской знати, в конце концов, сумела противопоставить ей свою гуманистическую культурную традицию, которая естественно оказалась абсолютно чуждой крестьянству: «И теперь, окончательно возвращаясь к России, я констатирую, что здесь именно что не сложилось вот этого сочувственно-примыкающего отношения двух традиций. А сложилась раздвоенность бытия. Сложилась конфликтность. То, что я называю духовной традицией, в русском случае есть духовная практика, выработанная православием, исихастская традиция. Сама по себе она является очень узким сокровенным, заглубленным духовным явлением. И духовная традиция, обнимающая эту духовную практику, столетиями существовала на Руси отдельно, особняком от культурной традиции. Так получилось, что духовная традиции оказалась феноменом, как говорят культурологи, низовой культуры. Монашеской, простонародной. А великая русская культура, которая создавалась последние три или два с половиной столетия – она была чужда духовной традиции» (Основатель и директор Института Синергийной Антропологии Сергей Хоружий, «Духовная практика и духовная традиция. Концепт // Российский конфликт традиций», http://www.intelros.org/lib/statyi/horuzjy3.htm); «Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ разрознен с нами, и навеки! Если бы каким-нибудь случаем сюда занесен был иностранец, который бы не знал русской истории за целое столетие, он, конечно бы, заключил из резкой противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен, которые не успели еще перемешаться обычаями и нравами» (Александр Грибоедов, «Загородная прогулка», 1826, http://feb-web.ru/feb/griboed/texts/orlov/sta59_9.htm); «В очерке «Подозреваемые» Успенский говорит о ненависти крестьян не только к «барину»-помещику, но и ко всем, кого они называли «господами», куда они включали и всю интеллигенцию. Они не понимали, чем занимаются интеллигентные люди, воображали, что это люди праздные, неработающие. Отчуждением от других классов общества Успенский объясняет то, что деревенские кляузники писали доносы на учителя, священника, станового» (Николай Лосский, «Условие абсолютного добра // Основы этики», http://rudocs.exdat.com/docs/index-177378.html?page=16); «...Наш народнический социализм перекрещивается с черносотенством, образуя с ним некоторое внутреннее духовное единство. Сущность и белого, и красного черносотенства заключается в том, что образованное (культурное) меньшинство народа противополагается народу, как враждебная сила, которая была, есть и должна быть культурно чужда ему. Подобно тому, как марксизм есть учение о классовой борьбе в обществах, – черносотенство... есть своего рода учение о борьбе культурной» (Петр Струве, «Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. Сборник статей за пять лет (1905-1910)» 1911, СПб, С. 16).
Черносотенство и большевизм привели к тому, что обманутый и направляемый ими люмпен истребил носителей русской культуры, а вместе с ними уничтожил и саму великую русскую культуру. Большевики (коммунисты) восприняли лишь мертвую оболочку русской культуры, извратив ее сущность и насытив лицемерием и ложью ее мертвое тело: «Да и этот светильник, зажженный буржуазной рукой или рукой полубуржуазного интеллигента, почти бессильно чадит, почти все они тусклы, но их много, и дело заключается не в том, чтобы гасить их, а в том, чтобы заставить их гореть ярче и путем процесса, трудность и медленность которого колет глаза всякого наблюдателя, переработать весь этот аппарат в подлинное орудие социалистической культуры» (Анатолий Луначарский, «Проблема социалистической культуры», http://lunacharsky.newgod.su/lib/ss-tom-7/problema-socialisticeskoj-kultury); «Луначарский доказывал, что все великое в нынешней культуре – антибуржуазно, что из наследия капитализма нельзя воспользоваться даже малой долей; настаивал на необходимости «лабораторного строительства» особой, самостоятельной, абсолютно пролетарской культуры» (В.Ф. Пустарнаков, «Культурология. XX век», Энциклопедия, 1998, http://sociolog.in.ua/view_person.php?id=96). Коммунистами лицемерно декларировались принципы гуманизма, человек провозглашался ими наивысшей ценностью в советском государстве. А на самом же деле они превратили советских людей в ничтожества – в простые винтики сложного государственного механизма, в расходный материал для своих изуверских экспериментов, в холопов, гордящихся закабалившим их государством. И, в конце концов, доведя советское государство до краха, они бросили людей на произвол судьбы во взлелеянном русским языком и «коммунистическим исихазмом» состоянии агрессивно-послушного быдла: «Я никогда не был заражен народническими иллюзиями и идеалами, всегда считал их ошибочными, а частью фальшивыми, поддельными, основанными на незнании жизни вообще, и народной в особенности. Еще в 1904-1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом. Если бы не мировая война, то м(ожет) б(ыть) еще десяток – другой лет недоразумение осталось бы невыясненным, но конец в общем можно было предвидеть. Последние ветви славянской расы (точнее, славянизировавшихся восточноевропейских народностей, – П.Д.) оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главн(ым) образом иностранных, особенно немецких, инструкторов и поддерживал ее выносливостью, плодливостью и покорностью, а не способностью прочно усваивать культурные навыки, вырабатывать свое право и строить прочные ячейки государства. Выносливость и покорность ему пригодятся и впредь, а чтобы плодиться, придется, пожалуй, отправляться в Сибирь» (Историк академик С.Б. Веселовский, из дневника, 28 марта 1918; Вопросы истории, 2000, №6, http://zavalinka.org/read.php?id=502973). Так что, как видим, русская культура давно уже почила в бозе вместе со своими носителями, а мы, так и не создав до сих пор вместо нее ничего стоящего и превратившись фактически в «некрофилов», все еще продолжаем насиловать ее бездыханное «тело», изуродованное до неузнаваемости пролетарско-холопскими интерпретациями.
Вместе с чувственным восприятием действительности исихазм привил русскоязычному человеку и величайшую из иллюзий: «мир – как кажимость» (марево, майя, http://gzvon.pyramid.volia.ua/biblioteka/kafedra_filosofii/libph/dic/oktagon/maya.htm). Подобно индуизму, действительность исихастским православием фактически трактуется лишь как обманывающее человека наваждение – иллюзия, от которой можно легко избавиться соответствующими молитвенными заклинаниями. Ведь же, в нем настойчиво проповедуется уход помыслов человека от действительности к Богу. И эта проповедь, конечно же, упала в весьма благодатную почву. Русскоязычный человек на собственном опыте многократно убедился в том, что если постоянно настаивать на чем-то, включая и откровенно ложное, то вполне можно выдать его и за некое настоящее (наставшую действительность). Благодаря русскому языку наставшая действительность для его подсознания является лишь результатом постоянного настаивания на этом враждебного к нему внешнего мира. Поэтому-то русскоязычный человек обычно и уходит от недружелюбного к нему настоящего (действительности) во внутренний мир своих чувств, в котором он фактически и помещает Бога или же заменяющие его другие свои возвышенные представления. Тем самым, он бесплодно витает в облаках и не желает (а, возможно, даже и боится) спуститься с них на грешную Землю, то есть вернуться к окружающей его повседневной и нелицеприятной для него действительности. Возможно, именно, из-за чувственного восприятия всего окружающего и подменяется легко действительность у русскоязычного человека какими-либо свыше установленными правилами или же, вообще, – верой во что-либо, соответствующее господствующей идеологии в обществе (и, как правило, весьма далекое от истины). Ведь, соответствующее действительности представление о чем-либо в русском языке рассматривается как правильное или же – как верное (к сожалению, не от лат. «vera» – правда, «vero» – истина), в то время как в украинском языке оно рассматривается как действительное (укр. «дійсне уявлення»). Николай Трубецкой сближает глагол «верить» с авестийским (язык священных книг зороастрийцев) «varayaiti» – выбирать: «Надо думать, что предки славян так или иначе принимали участие в той эволюции религиозных понятий, которая у их восточных (в те времена у западных, – П.Д.) соседей, праиранцев, в конце концов, привела к реформе Заратуштры. При таких условиях весьма вероятным становится предположение A. Meillet о тождестве славянского глагола «вльритпи» с авестийским «varavaiti», означающим тоже «верить», но имеющим первоначально значение «выбирать», так как, по учению Заратуштры, истинно верующий есть тот, который сделал правильный «выбор» между добрым богом (Ормаздом) и злым (Ариманом)» (Николай Трубецкой, «Верхи и низы русской культуры. Этническая основа русской культуры», журнал «Золотой Лев» № 245-246, http://www.zlev.ru/index.php?p=article&nomer=41&article=2389). Аналогично, русскоязычные утверждают, что ответ на какой-либо вопрос является правильным или же верным, в то время как у украинцев ответ на него, как правило (укр. «зазвичай») а, именно, при игнорировании неорусизмов, является точным или же истинным и, следовательно, соответствующим истине, а не какому-либо правилу или же вере. Ошибка в определении количества чего-либо в русском языке называется погрешностью (от слов грех, грешить). И, следовательно, она является отступлением не от истинного (действительного) его значения, а лишь от того его значения, которое общепринято быть верным (лишь уверовано в обществе как правильное). А это то и есть ни что иное, как подмена действительности соответствующей ей ментальной картиной в ментальном пространстве своего языка а, следовательно, – и проявление вызванной ею ментальной относительности восприятия действительности: «Умом Россию не понять! Аршином общим не измерить. У ней особенная стать, в Россию можно только верить!» (Федор Тютчев, 28 ноября 1866, http://ilibrary.ru/text/1276/p.1/index.html); «Верит в Россию каждый по-своему, и каждый находит в полном противоречий бытии России факты для подтверждения своей веры» (Николай Бердяев, «Судьба России», 1914-1917, http://lib.ru/HRISTIAN/BERDQEW/rossia.txt).
«Учение об относительности («релятивизм») в лингвистике возникло в конце 19 – начале 20 в. в русле релятивизма как общеметодологического принципа, нашедшего свое выражение, как в естественных, так и в гуманитарных науках, в которых этот принцип трансформировался в предположение о том, что чувственное восприятие действительности определяется ментальными представлениями человека. Ментальные представления, в свою очередь, могут изменяться под воздействием языковых и культурных систем. Поскольку в конкретном языке и, шире, в конкретной культуре концентрируется исторический опыт их носителей, ментальные представления носителей различных языков могут не совпадать» (Энциклопедия Кругосвет. // Лингвистической относительности гипотеза, http://www.krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_nauki/lingvistika/LINGVISTICHESKO_OTNOSITELNOSTI_GIPOTEZA.html?page=0,0). Присущее русскоязычным людям чувственное восприятие действительности, возможно, и ответственно за многие их беды и, в том числе, и за весьма болезненное восприятие инфантильными обывателями громадного отрыва комфортной для них убогой культуры от пропагандируемой в литературе и в средствах массовой информации чуждой им «высокой культуры» (нем. Hochkultur). И вполне естественно то, что некомфортная для обывателей «литературная высокая культура» и отождествлялась ими, как правило, лишь с русской литературой. В советские же времена русская литература, вообще, описывала лишь идеализированную действительность и фактически подменяла нелицеприятную действительность приукрашенной ложью и «маниловскими» несбыточными мечтаниями и грёзами. Поэтому-то наступившее после краха советского режима всеобщее разочарование и привело не только к глубокому упадку культуры в русскоязычном обществе, но и к забвению самой русской литературы.
«Человек живет в ментальном пространстве своего языка, причем ментальность – это мировосприятие через категории и формы родного языка, и на уровне символа через язык он воспринимает мир» (В. В. Колесов, «Язык как действие: культура, мышление, человек // Разные грани единой науки», СПб., 1996. С.58-69). «Вернейший способ узнать человека, его умственное развитие, его моральный облик, его характер – прислушаться к тому, как он говорит» (академик Д.С. Лихачёв). «Но культура отражается и в себе самой. Все заметные девиации «психического фона» тут же, как фотокамерой, фокусируются языком. Мы живем среди слов и того, что можно ими выразить. Словарь любого языка одновременно является полным каталогом доступных восприятию этой культуры феноменов, когда изменяется лексика, изменяется и наш мир, и наоборот… Любое слово, каким-то образом соединяющее единицы смысла, подвергается подсознательному анализу; сами смысловые единицы не оказывают никакого воздействия (к сожалению, – это не совсем так, – П.Д.), потому что одновременно служат строительным материалом и для самой культурной личности – а воздействует энергия связи. Происходит внутреннее расщепление слов, каждое из которых становится элементарной гипнотической командой. Это свойственно и устоявшимся лексическим конструкциям, но энергия связи смысловых единиц (ее можно сравнить с энергией химической связи), существующая в них, как раз и поддерживает то, что называют национальным менталитетом, формируя ассоциативные ряды, общие для всех носителей языка» (Виктор Пелевин, «Зомбификация: Лексическая шизофрения», http://knigastore.net/document14128.html). По мнению Федора Гиренка («Патология русского ума: Картография дословности» – М., 1998, С.374): «…русский дискурс включает: национальные идиомы – смыслы пословиц, поговорок, сказок, притч, прибауток; славянофильский язык; культурно-символическое содержание православия; рационализацию крестьянского сознания. Все это разрушила советская философия как часть советского дискурса, который определяется следующими свойствами: «1. Языком, на котором разговаривала новая демократия и левая интеллигенция. В этом языке слова-фикции доминировали над словами-предметами, так что даже реальность могла быть в нем представлена только через слова-фикции. 2. В нем была развита языковая поверхность. То есть, в советском дискурсе нет дна, конечной инстанции понимания. Нет места национальному образу мира. На этом языке нельзя было понимать. На нем можно было симулировать. 3. Советская философия – это эффект работы с языком. Это языковое явление, утратившее связь с неязыковой реальностью». Советский дискурс – это язык интеллигенции без корней, религиозной веры, неба и земли. Он утвердился в России после 1917 года и обоснован советской философией» (В.П. Макаренко, «Социокультурный фон исследований М.К. Петрова: проблема освоения и разработки», http://anthropology.ru/ru/texts/makarenko_vp/modphil02_42.html). «Существовала гипотеза А.А. Зиновьева, что советский человек (псевдолат. homo sovieticus) является тем новым типом человека, на создание которого была нацелена образовательная программа коммунистов. По его же мнению, формирование советского народа было неразрывно связано с созданием системы средств «советского языка». Расхожими выражениями стали «подвиг советского народа в Великой Отечественной войне», «весь советский народ, всё прогрессивное человечество». Понятие «советский народ» также употреблялось как коллективный образ, от имени которого действовала и мнение и интересы которого, как декларировалось, выражала советская власть» (Юрий Соломатин, «Мы – советские люди. Мы – СОВЕТСКИЙ НАРОД!», http://www.slavic-europe.eu/index.php/comments/39-sng-comments/8772-2011-01-05-11-32-00).
Как видим, философами, психологами, литературоведами и филологами установлено, что в языке фактически проявляется менталитет общающегося на нем населения: «Духовное своеобразие и строение языка народа пребывают в столь тесном слиянии друг с другом, что коль скоро существует одно, то из этого обязательно должно вытекать другое. В самом деле, умственная деятельность и язык допускают и вызывают к жизни только такие формы, которые удовлетворяют их запросам. Язык есть как бы внешнее проявление духа народов; язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное» (Вильгельм фон Гумбольдт, «О различии строения языков и его влияние на человечество», Избр. труды по языкознанию, М., 1984, с. 68, http://philologos.narod.ru/classics/humboldt.htm). И наиболее выразительно это проявляется в жаргонах, используемых для общения в определенных социальных группах. К тому же замечено, что жаргон неизбежно выполняет функцию отрицательной обратной связи, обеспечивающей устойчивость выработанных норм поведения использующей его социальной группы и, тем самым, фактически предотвращает постепенное неограниченное падение нравов в ней. Не исключением является и государственный язык, используемый для общения всего населения в любом конкретном государстве. Если человек на нем мыслит, то он и воспроизводит в своей жизни именно тот менталитет, который неявно заложен в этом языке: «Есть веские основания именно языковую деятельность считать основной, первичной стороной мышления, а поток языковых представлений – лишь переходным элементом, формой связи между материальными языковыми объектами и совокупностью всех (а не только языковых) представлений. В самом деле, ведь именно языковые объекты являются хранителями и передатчиками информации, а также элементами языковых моделей действительности. Ребенка обучают языковой деятельности подобно тому, как его обучают другим видам деятельности: хождению, стрельбе из лука, забиванию гвоздей. В результате он как бы подключается к языку, использует уже имеющиеся в нем модели и обогащает его новыми… …Выполняя свою коммуникативную функцию – общение между людьми, передача опыта от поколения к поколению, стабилизация социальных групп, он (язык, – П.Д.) служит на пользу людям» (Валентин Турчин, «Феномен науки. // Язык и мышление», http://refal.net/turchin/phenomenon/chapter07.htm).
Весьма отчетливо всё это проявляется в созерцательно-догматическом (некритическом) восприятии русскоязычным человеком действительности и в соответствующей ему ментальности: «Воля и познание мужчины направлены к общему, у женщины – к целому. Русская мысль также исходит из целого (целое – живое; всякая проблема осознается в целом), а не из аналитических частей. Все представления эмоционально и этически окрашены – и это тоже совпадает с особенностями русской ментальности, как они выражены в языке. Женщина мыслит словами или образами, а не понятиями, что также соответствует духу русской ментальности, которая основана на работе с символическим образом в составе словесного знака, а не с понятием» (Владимир Колесов, «Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394); «Приведу удивительное по краткости и глубине определение Ивана Ильина: «Русская культура есть созерцание целого». Что-то похожее находим и у Бердяева: «Русские призваны дать... философию цельного духа... Если возможна в России великая и самобытная культура, то лишь культура религиозно-синтетическая, а не аналитически-дифференцированная». О том же у Трубецкого: «Русским более свойственно познание мира религиозной интуицией как органического целого в отличие от Запада, где философы проникали в тайны мира, расчленяя его рассудком на составные части для анализа...». Иосиф Бродский писал о «русском хилиазме», предполагающем «идею перемены миропорядка в целом» и даже о «синтетической (точнее, неаналитической) сущности русского языка» (Владислав Сурков, «Русская политическая культура. Взгляд из Утопии», http://www.kreml.org/opinions/152681586); «Первое свойство ума, которое я установил, – это чрезвычайное сосредоточие мысли, стремление мысли безотступно думать, держаться на том вопросе, который намечен для разрешения, держаться дни, недели, месяцы, годы, а в иных случаях и всю жизнь. Как в этом отношении обстоит с русским умом? Мне кажется, что мы не наклонны к сосредоточенности, не любим ее, мы даже к ней отрицательно относимся. Я приведу ряд случаев из жизни. Возьмём наши споры. Они характеризуются чрезвычайной расплывчатостью, мы очень быстро уходим от основной темы. Это – наша черта… …Вы видите, до чего русский ум не привязан к фактам. Он больше любит слова, и ими оперирует. Таким образом, мы видим, что русская мысль совершенно не применяет критики метода, т.е. нисколько не проверяет смысла слов, не идет за кулисы слова, не любит смотреть на подлинную действительность. Мы занимаемся коллекционированием слов, а не изучением жизни» (Иван Павлов, «О русском уме», http://www.fact.ru/www/arhiv13-dr-s2.htm); «Можно отметить в ряду наиболее сущностных черт русской ментальности наличие двух привычек: «утрата охоты к размышлениям» (это тот самый «русский авось» «да небось». Мы даже в качестве защитной формы изобрели поговорку «Семь раз отмерь – один раз отрежь», но на деле никогда ей не следуем: сначала режем – «была-не была», «авось как-нибудь» – а потом страдаем, жертвуем, винимся, каемся и как-то пытаемся устранить последствия, а если они вообще неустранимы, то пеняем на судьбу и смиряемся) и «потеря понимания действительности». Но, пожалуй, одна из самых центральных черт русской культуры, которая стоит на первом месте и в автостереотипах и в гетеростереотипах, – иррационализм мышления, выражающийся в непознаваемости и непредсказуемости русской души, «загадочной» не только для внешнего наблюдателя или исследователя, но и для самой себя» (Л.В. Щеглова, Н.Б. Шипулина, Н.Р. Суродина, «Культура и этнос // Место русской культуры в дихотомии «Восток-Запад», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/KultEtn/02.php); «Современный [образованный] человек полон своей собственной пустоты… При крепостном праве мы были холопами чужой воли; получив волю размышлять, мы стали холопами чужой мысли… Мы всегда размышляем не своими мыслями, а [занимаемся] пережевыванием чужих» (Василий Ключевский, из записной книжки, 1 января 1898г., http://sadsvt.narod.ru/kluch1.html); «В настоящее время Россия отстает от США в 10 раз по вкладу в мировую науку (3,7% и 37%), в сфере социальных наук почти в 15 раз (3,41% и 49,93%); по показателю цитируемости Россия занимает 35 место в мире, отставая даже от маленьких стран (от Чехии и Польши в 2 раза, а от Словакии на 0,2%). При этом самый низкая доля цитируемости приходится на российскую социологию, хотя она идет в числе первых по количеству опубликованных работ в социальных и гуманитарных науках» (И.В. Маршакова-Шайкевич, «Анализ вклада России в развитие социальных и гуманитарных наук» // Вопросы философии, 2000, №8. С.139-149).
Об отсутствии у россиян взаимосвязанности идей а, следовательно, и о неспособности их к глубокому анализу и к обобщению пришел к выводу еще Петр Чаадаев: «В лучших головах наших есть нечто, еще худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу... В наших головах решительно нет ничего общего. Все в них частно, и к тому же неверно, неполно. Даже в нашем взгляде я нахожу что-то неопределенное, холодное, несколько сходное с физиономией народов, стоящих на низших ступенях общественной лестницы... Во все продолжение нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одной полезной мысли не возросло на бесплодной нашей почве; ни одной великой истины не возникло среди нас» («Философические письма», http://www.vehi.net/chaadaev/filpisma.html). На отсутствие у россиян стремления к познанию и на несвойственность русской мысли аналитического мышления обратил внимание и Иван Павлов: «Русский человек, не знаю почему, не стремится понять то, что он видит. Он не задает вопросов с тем, чтобы овладеть предметом, чего никогда не допустит иностранец. Иностранец никогда не удержится от вопроса. Бывали у меня одновременно и русские, и иностранцы. И в то время как русский поддакивает, на самом деле не понимая, иностранец непременно допытывается до корня дела. И это проходит насквозь красной нитью через все… Нарисованная мною характеристика русского ума мрачна, и я сознаю это, горько сознаю» («О русском уме», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/pavl_russum.php); «У нас есть любопытство, но мы равнодушны к абсолютности, непреложности мысли. Или из черты детальности ума мы вместо специальности берем общие положения. Мы постоянно берем невыгодную линию, и у нас нет силы идти по главной линии. Понятно, что в результате получается масса несоответствия с окружающей действительностью. Ум есть познание, приспособление к действительности. Если я действительности не вижу, то как же я могу ей соответствовать? Здесь всегда неизбежен разлад. Долг нашего достоинства – сознать то, что есть. А другое, вот что. Всегда полезно знать, кто я такой» («Лекции, прочитанные И.П. Павловым в 1918 году // Из лекции №2», http://newan10.eto-ya.com/perechen-metodov-po-imeni-avtora/pavlov-ivan-petrovich/). Об этом, конечно же, знали, да знают и сейчас, и многие другие: «Мы ленивы и нелюбопытны» (Александр Пушкин, «Путешествие в Арзрум»); «Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь» (Лев Толстой, «Война и мир», Том 3, http://yak15.narod.ru/warpIII.html); «Что же это за мертвая пустыня Россия, – где думай, открывай, изобретай – и никому даже не захочется подойти и посмотреть, что ты делаешь…» (Василий Розанов, Литературные изгнанники, СПб. Т. 9,13. С. 130.); «Оригинален наш русский психический строй, между прочим, и тем, что до сих пор, кажется, в истории не было ещё народа менее творческого, чем мы. Разве турки. Мы сами, люди русские, действительно, весьма оригинальны психическим темпераментом нашим, но никогда ничего действительно оригинального, поразительно-примерного вне себя создать до сих пор не могли (Константин Леонтьев, «Кто правее?», Письма к В.С. Соловьеву, http://knleontiev.narod.ru/texts/kto_pravee.htm).
Леонтьев не спроста здесь упоминает турков, ведь ментальность русскоязычных людей весьма близка к ментальности тюркских народов: «Таким образом, мы не ошибемся, если скажем, что во всем духовном творчестве тюрков господствует одна основная психическая черта: ясная схематизация сравнительно небогатого и рудиментарного материала. Отсюда позволительно сделать выводы и о самой тюркской психологии. Типичный тюрк не любит вдаваться в тонкости и в запутанные детали. Он предпочитает оперировать с основными, ясно воспринимаемыми образами и эти образы группировать в ясные и простые схемы. Однако следует остерегаться от возможных неправильных толкований этих положений. Так, ошибочно было бы думать, что тюркский ум особенно был бы склонен к схематическому отвлечению. Конкретные этнографические данные, из которых мы извлекли указание на характер тюркского психического типа, не дают нам оснований для подобного заключения. Ведь те схемы, на которых, как мы видели, строится тюркское духовное творчество, отнюдь не являются продуктом философской абстракции и даже вовсе не носят характера чего-то нарочито обдуманного. Наоборот, они – подсознательны и существуют в психике как неосознанная причина той психической инерции, благодаря которой все элементы психического материала сами собой укладываются именно в таком, а не в ином порядке: это возможно благодаря особенной элементарности и простоте этих схем. С другой стороны, ошибочно было бы думать, чтобы шорность или схематичность тюркской психологии препятствовала широкому размаху и полету фантазии. Содержание эпических преданий тюркских племен решительно противоречит такому представлению. Тюркская фантазия не бедна и не робка, в ней есть смелый размах, но размах этот рудиментарен: сила воображения направлена не на детальную разработку, не на нагромождение разнообразных подробностей, а, так сказать, на развитие в ширину и в длину; картина рисуемая этим воображением не пестрит разнообразием красок и переходных тонов, а написана в основных тонах, широкими, порой даже колоссально широкими мазками. Это стремление к разрастанию в ширь, глубоко характерное для тюркского творчества, внутренне обусловлено теми же основными чертами тюркской психики… Описанная психология типичного тюрка определяет собой и жизненный уклад и миросозерцание носителей этой психологии. Тюрк любит симметрию, ясность и устойчивое равновесие; но любит, чтобы все это было уже дано, а не задано, чтобы все это определяло по инерции его мысли, поступки и образ жизни: разыскивать и создавать те исходные и основные схемы, на которых должны строиться его жизнь и миросозерцание, для тюрка всегда мучительно, ибо это разыскивание всегда связано с острым чувством отсутствия устойчивости и ясности. Потому-то тюрки всегда так охотно брали готовые чужие схемы, принимали иноземные верования. Но, конечно, не всякое чужое миросозерцание приемлемо для тюрка. В этом миросозерцании непременно должна быть ясность, простота, а главное, оно должно быть удобной схемой, в которую можно вложить все, весь мир во всей его конкретности. Раз уверовав в определенное миросозерцание, превратив его в подсознательный закон, определяющий все его поведение, в универсальную схему, и достигнув, таким образом, состояния устойчивого равновесия на ясном основании, – тюрк на этом успокаивается и крепко держится за свое верование. Смотря на миросозерцание именно как на незыблемое основание душевного и бытового равновесия, тюрк в самом миросозерцании проявляет косность и упрямый консерватизм. Вера, попавшая в тюркскую среду, неминуемо застывает и кристаллизуется, ибо она там призвана играть роль незыблемого центра тяжести – главного условия устойчивого равновесия... И не мудрено поэтому, что, ища необходимой базы для устойчивого равновесия, тюрк постоянно выбирает такой базой плод творчества семитского духа. Но заимствуя этот плод чуждого духа, тюрк сразу упрощает его, воспринимает его статически, в готовом виде, и, превратив его в одно лишь незыблемое основание своей душевной и внешней жизни, раз навсегда мумифицирует его, не принимая никакого участия в его внутреннем развитии. Так, тюрки не дали исламу ни одного сколько-нибудь крупного богослова, юриста или мыслителя: они приняли ислам как завершенное данное» (Николай Трубецкой, «К проблеме русского самосознания. // О туранском элементе в русской культуре», Берлин, 1926, с.49, http://www2.unil.ch/slav/ling/textes/Trubeckoj25.html). А ведь же большинство современных темноволосых и смуглых турков, включая все городское население, являются прямыми потомками византийцев. Генетически и антропологически они относятся к переднеазиатскому варианту балкано-кавказской расы (средиземноморской расе). Принесшие же в Малую Азию тюркский язык преимущественно светловолосые (белокурые и рыжие) огузские племена восновном так и живут до сих пор родообщинным строем, занимаясь высоко в горах скотоводством («Этнический состав тюркских племен Анатолии», http://www.turkishfirst.ru/stories/227-sostav-turskih-plemen-anatolii.html). Как видим, после перехода населения бывшей Византии на общение турецким языком менталитет его кардинально преобразился. Гены же турков к их менталитету никакого отношения не имеют. И, следовательно, они и не ответственны ни за пассивное познание действительности, ни за консервативное мышление турков.
Такое пассивное познание действительности и непреодолимый ничем консерватизм мышления были присущи лишь первобытным людям: «Но что больше всего поражает европейца, это не само содержание представлений первобытных людей, а их крайняя устойчивость, нечувствительность к данным опыта. Первобытное мышление невероятно консервативно и замкнуто. Очевидные факты, которые, по мнению европейца, должны были неизбежно изменить представления первобытного человека, заставить его пересмотреть какие-то убеждения, не оказывают почему-то на него никакого действия. А попытки убеждать и доказывать приводят зачастую к результатам, диаметрально противоположным тем, которые ожидались. Именно в этом, а не в вере в существование духов и мистической связи между предметами состоит наиболее глубокое отличие первобытного мышления от современного» (Валентин Турчин, «Феномен науки. // Первобытное мышление», http://refal.net/turchin/phenomenon/chapter08.htm#08.02). А ведь же, некритическое мышление, подобное первобытному догматическому мышлению, как и все другие проявления психического инфантилизма, прививается россиянам и украинцам, как русскоязычным бессознательным формированием личности, так и осознаваемым ими русскоязычным воспитанием: «При психическом инфантилизме отмечаются крайняя неустойчивость настроения и внимания, склонность к фантазированию, лёгкая внушаемость, обидчивость, робость перед всем новым. Суждения неглубоки и поспешны. В поведении беззаботность и легкомыслие сочетаются с эгоцентризмом, детской требовательностью» (Н.Р. Шастин, «БСЭ», http://bse.sci-lib.com/article056016.html, http://www.aggregateria.com/I/infantilizm.html); «Русские не способны глубоко мыслить, анализировать и делать глубокие обобщения. Они воспринимают все явления слишком поверхностно, слишком конкретно, они не видят факты в их последовательности, в их связях, они не способны думать, обобщать и абстрагироваться. Для них каждый случай – только случай, как бы часто он не встречался. Они говорят: «Лучше меньше, да лучше», «Лучше быть бедным, но здоровым, чем богатым и больным» (Мнения «нерусских» о русских, – Николай Чуксин, «Россия и ее выбор», http://zhurnal.lib.ru/c/chuksin_n_j/russia9.shtml).
И подтверждений этому можно найти сколь угодно много. Русскоязычный человек действительно воспринимает любой предмет поверхностно, и его, как правило, не интересует неизведанное ранее содержание самого предмета. Например, сорванный с дерева лист он воспринимает лишь как нечто обыденное, не содержащее в себе ничего, стоящего его внимания, подобно чистому листу (укр. «аркуш», англ. «sheet») бумаги. В отличие же от русского, укр. слово «лист» соответствует русск. слову «письмо». И, следовательно, как и англ. «list» – список, перечень, реестр, перечисление, ведомость оно является не просто листом бумаги, а содержательным посланием кому-нибудь. Само же русское слово «письмо», никак не отражает предназначение обозначаемого им предмета. Для подсознания русскоязычного человека – это просто «писулька», а для его сознания – лишь «отписка». Не вызывает в подсознании надлежащих ассоциаций и слово «переписка» (укр. «листування»), так как непосредственно связано оно не со словом «письмо», а со словами «перепись» и «переписывание». И не только письма, но и любые документы русскоязычные люди рассматривают пренебрежительно как бумаги, а то и, вообще, весьма презрительно как бумажки: «Без бумажки – ты букашка». Если дополнить это крылатое выражение ассоциирующимся с ним другим крылатым выражением: «раздавлю как букашку», то невольно проявятся и соответствующие черты менталитета русскоязычного человека – жестокость, пренебрежение, как человеческим достоинством, так и ценностью человеческой жизни, вообще. Русский язык формирует негативную бессознательную психическую установку и по отношению к самой письменности. Если неисписанный лист бумаги является чистым, то лист, содержащий какие-либо записи, естественно будет вызывать в подсознании лишь негативные ассоциации, связанные со словом «грязный». Все это то, как раз, и способствует, как бессодержательности и примитивности (убогости) жизни русскоязычного человека, так и потере им интереса к познанию окружающего мира: «Обстоятельность, детальность мысли, использование числа и меры. Русские оперируют общими положениями, не желают знать меру и число. Тяга к общим положениям и психологии – свойство примитивного ума. Русский ум не может обобщать или его обобщения ложны. Стремление мысли к простоте и ясности как идеалу познания. Каждый должен постоянно сопоставлять небольшое известное и огромное неизвестное. Русские обычно молчат, не задают вопросов (чего никогда не допускают иностранцы), равнодушны к своему непониманию. Нет стремления понять предмет. Русский человек не стремится понять то, что видит, предпочитает туманное и темное. Тяга к истине включает стремление к приобретению новых и постоянную проверку старых истин. Русский ум ограничивается стремлением к новизне без проверки добытых истин» (В.П. Макаренко, «Социокультурный фон исследований М.К. Петрова: проблема освоения и разработки», http://anthropology.ru/ru/texts/makarenko_vp/modphil02_42.html).






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)