ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 3

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




Конечно же, для удовлетворения своей любознательности или же любопытства необходимо, все же, прилагать определенные усилия. А кому же это надо, если вполне можно обойтись «маниловскими» сладостными мечтаниями о светлом будущем или же о «золотой рыбке», исполняющей желания. Да и неплохо бы было, чтобы по «щучьему велению, по нашему хотению» государство (в лице одних лишь чиновников) само решало все проблемы, не заставляя слишком напрягаться в этом своих недееспособных граждан-холопов, не верящих в собственные силы и не желающих нести никакой личной ответственности за судьбу общества. Авось, и само собой все благополучно разрешиться. А ведь-то слово «аво», «авось» означает на украинском языке всего лишь «гляди, глянь», а предшествовавшее ему наречие «авосе», «осе» означало на древнерусском языке просто «вот» (Макс Фасмер). И только в русском языке слово «авось» стало символом слепой веры в чудо, осознание несбыточности которого не в состоянии противостоять чувственным желаниям и парадоксальной бессознательной надежде на возможность все-таки его свершения (склад ума – «головой понимаю, а умом – нет»): «Это народ, вся жизнь которого строилась на «авось» и на мечтах о помощи откуда-то извне, со стороны… и ни у кого нет веры в свои собственные силы» (Максим Горький, «Несвоевременные мысли», http://www.pseudology.org/NM/02.htm); «Тем более – не стремился к власти: русский человек сторонился власти и презирал её как источник неизбежной нечистоты, соблазнов и грехов. В противоречие тому – жаждал сильных и праведных действий правителя, ждал чуда» (Александр Солженицын, «Россия в обвале. // Быть ли нам, русским?», http://rl-online.ru/articles/2-04/425.html). И это, конечно же, связано с высокой степенью аффективности русского языка: «Собственно, язык чуда и нес в себе эту архаическую составляющую. Semeion, знак, – слово, используемое для обозначения чуда в Новом Завете, – как раз предполагает иной характер отношения образа и знака. Чудо – это специфический образ-знак (или даже, в интерпретации Пауля Тиллиха, «знак-событие»), в котором изобразительное предельно стерто, превращено в «мутное стекло», а смысл, напротив, обнажен, смысл, материализованный в свидетельстве, не предполагающем вопросов, как и в неразрывности знамения и веры. В чуде как образе-знаке, знаке-событии дано нечто, что хоть и необычно, но принадлежит материальной стороне мира и что воспринимается только в экстатическом опыте. Без последнего не было бы чуда, а только знание о чуде. В отличие от откровения (apokalipsis), указывающего на нашу конечность, на непереводимость божественного Слова, образы-знаки составляют язык человеческой общности, язык, в котором абсолютная переводимость осуществляется за счет устранения различий между адресатом и адресантом, между означаемым и означающим. Это не язык понимания, а аффективный язык действия, язык веры и любви» (Олег Аронсон, «Изобретение чуда», http://www.fergananews.com/dom/4printer.php?id=13&mode=none).
Вера в чудо и в возможность «сказку сделать былью» испокон веков были присущи инфантильному этносу Московского государства: «Ожидание социального чуда есть одна из слабостей русского народа, один из самых больших его соблазнов» (Николай Бердяев, «Философия неравенства», http://www.vehi.net/berdyaev/neraven/01.html). Это отчетливо проявилось и в его народном творчестве: «Если же народ, пережив мифический и героический период своей жизни, не пробуждается к сознанию и переходит не в гражданственность, основанную на разумном развитии, а в общественность, основанную на предании, и остается в естественной бессознательности семейного быта и патриархальных отношений, – тогда у него не может быть художественной поэзии, не может быть ни романа, ни драмы. Эпопею его составляют сказка и историческая песня, которой характер, по большей части, опять-таки сказочный. Сравнение казацких малороссийских песен с русскими историческими песнями лучше всего подтверждает нашу мысль: характер первых – поэтически-исторический; характер вторых, как мы увидим далее, чисто сказочный, и притом больше прозаический, чем поэтический» (Виссарион Белинский, «Статьи о народной поэзии», http://dugward.ru/library/belinsky/belinsky_o_narod_poez.html). И вера то советских людей в мифический «коммунизм», ведь тоже была фактически верой в чудо. Партийные функционеры хорошо знали менталитет инфантильного русскоязычного человека, и длительное время успешно использовали это в своих целях. Для поддержания веры наивных русскоязычных людей в «светлое будущее» многие достижения советского государства преподносились им как рукотворное чудо: «Мы рождены, что б сказку сделать былью» (Павел Герман, «Марш Сталинской Авиации», 1926г., http://www.pseudology.org/songs/MarchStalinAviation.htm).
«Этнокультурная специфика отношения к чуду на материале сравниваемых языков заключается в том, что для англичан чудо – это, прежде всего, нечто озадачивающее, необъяснимое и вместе с тем неожиданно приятное, для немцев – нечто волшебное и притягательное, для русских – таинственное, божественное и прекрасное. Разница в представлении этой идеи состоит в едва заметных нюансах соотношения между рациональным и эмоциональным восприятием чуда. В английской культуре отношение к чуду носит более рациональный характер, в русской культуре – более эмоциональный, в немецкой культуре мы видим промежуточную позицию в языковом представлении чуда. Английский стереотип поведения требует активности от человека. Встреча с чудом, осмысление чуда показывают человеку, что его активность ограничена, интеллектуальное затруднение и беспомощность (bewilderment, puzzlement) вызывают отрицательные эмоции, которые уравновешиваются радостным удивлением (something unusually beautiful – COBUILD). Характерным является словосочетание «to work /to perform / to do wonders» – творить чудеса. В немецкой картине мира применительно к концепту «чудо» переход к положительным эмоциям совершается легче, выделяется идея причастности чуду особых людей: «Nur das Genie beherrscht das Chaos». В русском языке прослеживается идея непостижимости и высшей силы, связанной с чудесным явлением: чудом очутиться, чудом спастись» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm). Но если мы все же устремим свой взор туда, где еще не успел «похозяйничать» русскоязычный человек, то, конечно же, поймем, что: «Чудеса-то, оказывается, рукотворны. Но для этого надо напрягаться. Здорово напрягаться. А мы этого не любим. Поэтому не ждите чудес от каждой новой власти. Какой бы она ни была, она не Господь Бог. Она – это мы с вами. Те же: жаждущие и алчные, ленивые и вороватые, мстительные и агрессивные граждане этой страны, но облеченные властью. И какой бы прекрасной не была наша Конституция, она останется красивой сказкой. Поэтому ждать от власти мы можем того же, что и от себя. А что было бы, если бы Всевышний провел эксперимент по ротации населения? Взял бы, да и поменял местами население Украины с населением «туманного Альбиона», или штата Калифорнии в США, или Германии? Думаю, англичане, американцы или немцы за несколько лет сотворили бы на наших землях настоящее чудо. Я уже не говорю о японцах или голландцах. А во что превратили бы мы их землю? – трудно даже представить» (Валерий Гагин, шеф-редактор газеты «Деньги», «Нечего на зеркало пенять…», http://new.dengi-info.com/archive/article.php?aid=1129, http://gagin.vov.ru/Nechego%20na%20zerkalo%20penyatj.htm).
Древнерусское слово «очутити» означало лишь заметить, узнать и не имело никакого отношения к украинскому слову «опинитися» и к соответствующему ему русскому слову «очутиться». Очевидно, словосочетание «чудом очутити» в древнерусском языке означало то, что сейчас выражается всего лишь одним словом – «чудиться» или «почудиться». А так как финские слова «tuntui» и «tuntua» и эстонские слова «tundus» и «tunduma» не только формально соответствуют, но и созвучны русским словам «чудиться» (казаться) и «чувствовать» (ощущать), то слово «очутиться» стало восприниматься, как почувствовать (ощутить) себя находящимся в неожиданном месте: «По-видимому, на основе значения «прийти в чувство и увидеть себя в новом положении» в просторечии у глагола «очутиться» развивается значение: «неожиданно попасть куда-нибудь, оказаться в другом месте»... Во всяком случае, в словарях Академии Российской глагол «очутиться» отмечается уже только в современном нам значении: «Вдруг появиться, показаться где». Поехал было в дорогу да вдруг опять здесь очутился» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/otcutitsja.html). «Подобно тому веник получил в загадках название Митя, по созвучию этого слова с глаголом мести, мету: туда Митя, сюда Митя (первоначальная форма, конечно, была: туда мете, сюда метё), и под лавку ушел» (Александр Афанасьев, «Происхождение мифа. Метод и средства его изучения», http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_847.htm). Общее происхождение с этими финскими словами имеют и балтские слова. Латышские слова «just» и «justies» и литовское слово «pajusti» тоже означают чувствовать. Этимология слова «очутиться» приводится и в словаре Фасмера: «Невозможно родство с чуть, чу́ю, потому что последние содержат праслав. «ч-», тогда как здесь имеется рефлекс «ti̯-». Предполагают чередование с очну́ться (см.) и происхождение из «ot-jutiti» путем переразложения приставки. Начальный слог в таком случае соответствует литовскому «аt-», а основа «jutiti» родственна литовскому «jaũsti, jaučiù» – чувствовать, «atjaũsti» – переживать, сочувствовать, «jùsti, juntù» – ощутить, «jutė́ti, jutù» – чувствовать, «jautrùs» – чувствительный». Как видим, слово «чувствовать», как и слово «очнуться» (прийти в чувства), произошло не от русского слова «чутьё» и не от украинских слов «чую», «чути», «чутливий», а от близкого к финскому слову «tuntui» мерянского слова (сравните словен. «tujec» и макед. «туѓинец» – чужак, чужой; лит. «itin» и латыш. «ļoti» – очень) или же от балтских слов «just», «juntù», тоже означающих чувствовать. В Московию славянизировавшиеся днепровские балты (литвины-белорусы) вполне могли занести его, как и балтизм «очень», из Смоленщины, Дебрянщины и других литвинских земель вместе со своим аканьем: «В памятниках XV и особенно XVI вв. (после войны 1654–1667 гг., в течение которой московиты захватили в рабство почти триста тысяч литвинов-белорусов, – П.Д.) аканье становится господствующей чертой московского произношения, причем такое произношение распространяется и на севернорусскую по происхождению лексику: см. написание «парядня» (домашнее хозяйство) в Коншинском списке «Домостроя» («Литературно-письменный язык московского периода – язык великорусской народности», http://ksana-k.narod.ru/Book/meshj/01/gl8.htm); «Мало- и великорусскій говоръ на О, бѣлорусскій на А, по его вліянію Москва стала говорить слегка на А и этотъ говоръ сдѣлался условно–чистымъ. Надо бы изслѣдовать Литовскій (глудскій) языкъ, не онъ ли придалъ бѣлорусскому говоръ на А?» (Владимир Даль, Письмо Михаилу Максимовичу, С.-Пб., 12 Ноября 1848, http://www.ya2004.com.ua/2008/03/18/988/).
Морально-этическая лексика русского языка является преимущественно переосмысленной и поэтому, как правило, обладает взаимно противоположной коннотацией для подсознания и сознания. Подобно переосмысленной лексике классической латыни, она нередко обладает скрытой негативной коннотацией (негативной эмоциональной окраской своей внутренней формы) при описании нею положительных явлений и, наоборот, скрытой позитивной коннотацией при описании нею отрицательных явлений. А, следовательно, она обладает и отрицательным ментально-психическим потенциалом, способствующим формированию и консервации холопского менталитета у общающегося на русском языке населения. И это ни сколь не удивительно, так как этот искусственный язык, зонально сконструированный из элементов естественных языков, создавался первоначально как апостеорный эстетический язык и предназначался преимущественно для литературного использования. И лишь позже он постепенно был приспособлен для общения франкоязычных господ со своими крепостными рабами (холопами) и стал использоваться и в качестве средства регионального межнационального общения вместо татарского тюрки. Сам Александр Пушкин, вдохнувший в него жизнь, не являлся славянином по происхождению и, как и вся российская знать, с самого детства общался со своими родными и друзьями на французском языке. Переход же инородческой знати на общение русским языком существенно снизил ее пассионарность и, в конце концов, привел к тому, что более пассионарные иудо-большевики практически полностью ее истребили. Отрицательно искусственный русский язык сказался на менталитете и всех других разговаривающих на нем народностей. Вместе с языком они переняли у русифицировавшихся холопов многие отрицательные черты характера и, в том числе, звериную жестокость и нелюбовь к труду.
Согласно «Лексису» Лаврентия Зизания (http://litopys.org.ua/zyzlex/zyz99.htm) церковнославянское слово «работа» означает неволю (рабство). Слова же «рабочий» и «раб» в русском языке не только однокоренные, но и, в отличие от других славянских языков, имеют одинаковую огласовку, да и по смыслу они всегда мало отличались друг от друга из-за по-рабски нерадивого отношения рабочих к своему низкооплачиваемому труду. И наличие этого соответствия, конечно же, связано с былым холопством практически всего населения в Московии, а позже и в царской России: «Отмена права отъезда произвела глубокую перемену в положении высшего класса населения, бояр. Из вольных слуг своих сюзеренов они превратились в невольных служилых людей. Такая же глубокая перемена произошла в течение XV–XVI веков в положении служебных князей; сначала закреплены были за государством территории их уделов; затем закрепостили самих владетельных князей…» (Дмитрий Калюжный, Ярослав Кеслер, «Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/kalug/03.php). Поэтому-то, вовсе, не удивительно и то, что на русском языке этноним «русский» (укр. росіянин) соответствует ответу не на вопрос «кто ты?», а на вопрос «чей ты?» (то есть, – чей ты холоп?). Русский язык фактически закрепляет и сейчас обязательность принадлежности людей кому-либо или же к чему-либо (русские, московские, питерские, тамбовские) а, тем самым, и навязывает неизбежность зависимости их от кого-либо или же от чего-либо. Да и многие русские фамилии, ведь, тоже отвечают на вопрос «чей ты холоп или же сын, ребенок?» (например: Князев, Баринов, Панов, Попов, Дьяков, Кузнецов, Гончаров, Петров, Иванов). «Представители всех народов говорят о себе: «Мое имя такое-то». Русский человек, представляясь, скажет: «Меня зовут Петр, Василий, Анна». То есть, не мы идентифицируем себя со своим именем, а нас так называют, мы лишь подтверждаем свою принадлежность к данному нам имени» (Владимир Меженков, «Русские: какие мы?», http://gidepark.ru/community/388/article/483640/index/userId/1607801034). «И когда, затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, мы оказались отторгнутыми от общей семьи, мы подпали рабству, еще более тяжкому, и притом освященному самим фактом нашего освобождения (и законсервированному языком общения, – П.Д.)» (Петр Чаадаев, «Философические письма», http://www.vehi.net/chaadaev/filpisma.html).
Церковнославянское слово «раб», являющееся синонимом не только слова «невольник», но и переосмысленных древнерусских слов «отрок» и «холоп», созвучно финскому слову «lapsi» и эстонскому слову «laps», означающим ребенок. Именно от этого финского слова происходят и русские слова лапушка, лапочка-дочка, «лопух, лопушок» – несмышлёныш, облапошить – обмануть как ребенка (аналогично объегорить), детский лепет, лепетать (фин. leperrellä), «лепета» – собака (в русской загадке). Возможно, все это и содействовало закреплению производного от слова «раб» слова «ребенок», именно, в русском языке, на котором стали общаться между собой потомки мерян, эрзян, води и других финских народностей, а не в каком-либо другом славянском языке (Фасмер: диалектное робёнок, робя́та, др.-русск. робя, мн. робята, робъ – «раб», ст.-слав. рабъ). Конечно же, на это могло повлиять и то, что после ухода исконно славяноязычных смердов староверов на окраины или же вообще за пределы государства в деревнях и в городах помимо знати остались лишь крепостные рабы (холопы) преимущественно финно-угорского и балтского происхождения. Поэтому-то, ни сколь и не удивительно то, что русскоязычные родители максимально ограничивают свободу своих детей, рассматривая их буквально как свою собственность (то есть как своих «рабенков»), и подавляют, тем самым, у них, как малейшие способности к проявлению общественной активности, инициативности и предприимчивости, так и веру в себя и в справедливость. «В старые времена учеников школы часто пороли, нередко даже без какой-либо вины наказуемого. Если наставник проявлял особое усердие, и ученику доставалось особенно сильно, его могли освободить от дальнейших порок в текущем месяце, вплоть до первого числа следующего месяца. Именно так возникло выражение «всыпать по первое число» (http://www.idiomcenter.com/forum/threads/4236). Как гласит русская народная мудрость: «За одного битого двух небитых дают». «И воспитание рабства у детей начинает не в школе, а обычно в семье. Скажем, когда бабушка наставляет внука: «Не делай так! Что люди скажут, что люди подумают?», она приучает его следовать внешней (не своей, чужой) оценке, стирая значимость оценки собственной, насаждает социозависимость. Когда мама с гордостью заявляет, что живёт, де, исключительно ради ребенка, то это автоматически означает, что и ребенок будет жить ради кого-то или чего-то внешнего (воспитание происходит в основном по принципу копирования родителей). Счастье и радости свободного человека такому ребенку, вроде бы обласканному родительской заботой, перекрываются воспитанием…» (Юрий Кузнецов, «Несвобода лучше, чем свобода?», http://ideo.ru/slavery.html). И ведь же, родителей и наставников к воспитанию холопского менталитета у своих детей или же у учеников всегда понуждал подспудно, то есть на уровне подсознания, именно, их родной русский язык. Согласно русскому языку, любая социальная зависимость является жизненной нормой, так как человек, разорвавший ограничивающие его свободу какие-либо путы, является «распутным, беспутным, непутевым» и, поэтому, буквально заслуживает лишь всеобщего осуждения. И, следовательно, не стоит удивляться и тому, что: «Личностей не было – была однородная масса, потому что каждая личность духовно оскоплялась уже на школьной скамье. Откуда было взяться ярким индивидуальностям, когда единственное, что создает личное своеобразие и силу – сочетание свободно раскрывшейся чувственности с самосознанием, – отсутствовало? Формализм сознания – лучшее нивелирующее средство в мире. За все время господства у нас общественности яркие фигуры можно было встретить у нас только среди революционеров (позже, политзаключенных, – П.Д.), и это потому, что активное революцийнерство было у нас подвижничеством, т. е. требовало от человека огромной домашней работы сознания над личностью, в виде внутреннего отречения от дорогих связей, от надежд на личное счастье, от самой жизни; неудивительно, что человек, одержавший внутри себя такую великую победу, был внешне ярок и силен. А масса интеллигенции была безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего радикализма и фанатической нетерпимостью» (Михаил Гершензон, «Творческое самосознание», http://www.vehi.net/vehi/gershenson.html). И, ведь, такое ущербное воспитание подрастающего поколения русский язык (вместе с формируемым им менталитетом) успешно навязывает обществу и в настоящее время.
Английское слово «silly» – дурак, глупыш, несмышленыш и украинское слово «нетяма» – бестолочь являются пейоративной (уничижительной или же просто обладающей неодобрительным оттенком) лексикой. Соответствующее же им русское слово «несмышленыш» может, как быть пейоративным (глупыш, глупышка, дурашка, лопушок, несмысель, – Словарь русских синонимов), так и не быть им (малыш, – Словарь русских синонимов): «Когда я еще несмышленышем был, – меня матушка на поклон к крестной матери посылала» (Виссарион Саянов, «Небо и земля»). Как видим, русский язык допускает незрелые мыслительные способности даже у умеющего ходить ребенка, очевидно, ошибочно отождествляя их всего лишь с низкими уровнями знания и жизненного опыта. Соответствующее же (по уровню развития ребенка) слову «несмышленыш» украинское слово «немовля» указывает лишь на неумение разговаривать новорожденного, но ни сколь при этом не подвергает сомнению наличие у него способности осмысленно воспринимать действительность. Да и русское слово «детина», ведь, тоже ставит под большое сомнение наличие у характеризуемого им инфантильного молодца надлежащих его возрасту умственных способностей. И ведь же, русскоязычные люди и не стремятся то развивать свои умственные способности, а лишь приучили себя создавать ложные впечатления о них: «Им нравится демонстрировать понимание, когда на самом деле они не понимают, о чем идет речь, а также они имеют тенденцию говорить вещи, которые, как они думают, вы хотите услышать (восточная черта), поэтому не воспринимайте слишком серьезно все, что слышите» (Известный культуролог Ричард Льюис, «When Cultures Collide»).
На русском языке мы буквально не словьяне (от «слова»), а славяне (от «славы» – молвы), что и соответствует рабской славе, запечатленной почти всеми народами Евразии. Этнонимы: английский «слав/славин» и восточный «сакалиба», означающие буквально раба, почти всеми историками идентифицируются лишь со славянами. И, следовательно, славить это – не только «воздавать хвалу», но и «распространять порочащие мнения». Как видим, лексема «слава» может иметь в русском языке, как позитивный, так и негативный смысл: «Каков Савва, такова ему и слава». И, следовательно, она не соответствует древнему индоевропейскому концепту «Фарн» (протоиндоевроп. B(h)erэg; праслав. Skvara; древнеинд. Svarga; древнеиран. Hvarnah; авест. Xardnah; осет. Farn; перс. Farr; согд. Prn; сакск. Pharra; санскрит. Bhávya, бенг. Bhāla; англ. Plenty; лит. Palaima; нем. Fülle и Wohl; лат. Pollens и Gratia; гр. Κρατία; рум. Fericire; исл. Frægð, швед. Bra; арм. Bari; вал. Bliss; алб. Bollëk; др. рус. и ср. укр. Бо́лого – благо), олицетворяющему, как достоинство и заслугу, так и благодать. «Фарн [восходит к древнеиранскому hvarnah-, обычно трактуемому как обозначение солнечного сияющего начала, божественного огня, его материальной эманации (ср. ведическое svar, «свет», «сияние», «блеск», «солнце»), возрастающей, прибывающей, расширяющейся силы (ср. индоевроп. suer o/-nes-), нечто желанное, достигнутое, откуда – «хорошая (благая) вещь», «желанная вещь», «благо», «имущество». Авест. Xardnah, «слава», «величие», «блеск», «сияние», «харизма» и т.п., согдийское prn, «слава», «знамение» и т.п., осет. farn, «обилие», «счастье», «мир», древнеперсидское farna, ср.-перс. xvarrah, «царская слава», «царское величество», персидское farr, «блеск», «великолепие», «пышность» и т.п., согдийское prn, frn, сакское pharra, «положение», «ранг», «достоинство», «звание» и т.д.], в иранской мифопоэтической традиции божественная сущность, приносящая богатство, власть и могущество; державная сила (B. H. Топоров, «Фарн», http://www.mifinarodov.com/f/farn.html). Конечно же, такая «слава – товар невыгодный, стоит дорого, сохраняется недолго» (Оноре де Бальзак). Так почему же русская лексема «слава», несмотря на свое смысловое несоответствие лексеме «благо» (др. рус. «бо́лого»), всё-таки, рассматривается русскоязычным населением лишь в позитивном смысле, благодаря которому оно и называет себя подобно древним согдийцам (парнам – парфянам), древним ферганцам (лонам – полонам / парканам), юеджам (тохарам / тхакурам – тагорам / тугурам – бугурам, кушанам / кушачам – кушакам – казакам, кашгарам / хазарам), болгарам (бактрийцам – бахликам – балхикам, бугурам – бухарам / пугурам – пугураям / вукрам – кривам, бхаратам / бугаритам / пагеритам) и полянам (боранам – ворадам, борускам / барсилам / берзитам, варягам – варангам – вэрингам / бэрэнгурам – бэрэнджарам / берендеям – перундеям, торкам-сиракам) славянами, а не словенами? Оказывается, что др.-иран. неполногласная лексема «sravah» – слава, как и вост.-лит. «šlãvė» – честь, слава, «šlovė̃» – великолепие, роскошь, является сатемной формой др.-инд. лексемы «c̨rávas», означающей слава, похвала и уважение (и от которой, возможно, произошли также и этнонимы «кривы», «кривичи»). И к тому же она весьма близка и к турецкой полногласной лексеме «şeref», означающей честь, и к азербайджанской полногласной лексеме «şäräf», означающей не только честь, но и славу. Очевидно, эти тюркские лексемы (концептуально соответствующие др.-инд. лексемам «śīro» – воин, «sira», «sara» – голова, глава, начальник и «saraga» – сильный, мощный, «śíras» – голова, вершина; др.-иран. лексемам: «sravah» – слава, «sairi» – власть, «sarem» – глава, «ser», «sir» – лев, «sra» – сильный, могущественный; хетт. «šaru» – добыча, полон; индонезийским лексемам «cerdas» – разумный, «cerah» – яркий, светлый, а также и кентумным лексемам: др. греч. «χαρτος» – «кратос» и германской «kraft» – сила, мощь) проникли в древнетюркский язык, именно, из сарматского (праславянского) языка, являвшегося полногласным благодаря действовавшему в нем закону открытого слога.
Земля же славяноязычных боран / полян (от лексем др. рус. «бо́ронь» – оборона, защита; заонеж. «пoрный», пудож. «порнoй» – сильный, крепкий, могучий; санскр. «balin» – воин и д.-в.-н. «baro» – воинственные/сильные люди; или же от лексем англ. «plenty» – изобилие, лтш. «pèl̨n̨a» – заслуга, прибыль и др. рус. «полон» – добыча), относившихся к сильным – черным баргарам – болгарам (караболгарам), прослыла блистательной, могущественной и благодатной. И, поэтому-то, она многими средневековыми источниками и называлась не только Болгарией (от др. рус. «бо́лого» – благо), но и Хорватией – Кроатией (Κρατία), и Грецией (от гр. «кратос» – сила, могущество, лат. «gratia» – благодать, грация и англ. «greatest» – величайший, высочайший). Не исключено, конечно же, и то, что именно на землях Украины и Кубани находились и ведическая Бхарата / Бугарита – Болгария (макед. «бугарите» – болгары) и мифическая Пуласта – Пеласгия (егип. «pulasti» и ассир. «palastu» – пелазги, филистимляне; лат. «philisthiim» – филистимляне; валл. «Balestina» и яп. «Paresuchina» – Палестина). Ведь им хорошо соответствуют, как протоиндоевроп. «b(h)erэg» – высокий и величественный, так и производные от него сакск. «pharra» и бенг. «bhāla» – фарн, благо. Однако на земли Украины и Кубани краснокожие предки праиндоевропейцев булгар – пелазгов (Майкопская АК), очевидно, пришли с иранского нагорья, откуда же в Аравию мигрировали и такие же краснокожие сабеи (предки эритрейцев). У славяноариев, как и у индоариев, была сословная (варновая) структура общества. Поляне, являясь аналогично польской шляхте и царским сарматам (хетт. «šaru» – добыча, полон) воинским сословием, не имели права заниматься земледелием. Они были независимыми ни от кого воинами-добытчиками (др. рус. «полон» – добыча; рус. «поля» – нечто свободное за пределами чего-либо; церковно-слав. «пол» – берег [высокий]) и в мирное время промышляли, аналогично половцам, охотой (укр. «полюванням») и скотоводством, используя труд пленников (укр. «полонених»). Наиболее предприимчивые из них занимались также торговлей и подобно их потомкам казакам упредительными набегами на потенциальных врагов. Русскоязычными комментаторами летописей смысл этнонима «поляне» был извращен, и его стали производить не от слов «полон» и «поля» (не подвластной никому земли – оукраины), а от слова «поле».
Закон открытого слога мог сформироваться у северокитайских славяноариев серов / сирматов / сарматов / да юечжи / сакаравлов / массагетов лишь под влиянием китайского языка. Из потомков славяноязычных серов и массагетов для нас наибольший интерес представляют сираки (зеруяне / сериваны / цериваны / славяне / склавины и циркасы / черкасы): «Сираки – небольшой скифский народ, перекочевавший на Кубань из Закавказья в II в. до Р. Хр. Проф. Городцов считает, что они принесли с собою особые драгоценные украшения для конской сбруи, подобные тем, которые греческие мастера вырабатывали раньше для Скифов-Сака. Они хоронили своих покойников так же, как Торки. В могильной яме, обычно с ее северной стороны, ниже дна подкапывалась камера или подбой, куда укладывали покойника, а прямо на дно могилы помещали его убитого коня. На Сев. Кавказе сираки сначала жили под властью своих князей, но со временем должны были подчиниться боспорским царям. Они постепенно перешли к оседлости, смешались с Торетами и Удзами и от III века исчезают из хроник. Древние географы указывают область их кочевий и поселений там, где позднее по свидетельству Персов располагалась Земля Касак. Тореты и Торки сохранили их погребальный обряд, а потому в археологии его принято называть «торческим» («Исторический словарь», http://mirslovarei.com/content_his/siraki-34924.html); «По словам древнегреческого географа и историка Страбона, аорсы и сираки «частью кочевники, частью живут в шатрах и занимаются земледелием». Подчинив на Кавказе скифо-кобанские, меотские и, возможно, другие племена, сарматы включали их в состав своих союзов. Археологи установили, что происходило постепенное продвижение сарматов от степей к горам. Смешиваясь с местным населением, сарматы осваивали его хозяйственные и культурные достижения. Господство кочевников над земледельческими областями приводит, как правило, к усложнению их политической организации – к возникновению ранних форм государства. Наиболее высоким уровнем общественного развития отличались сираки, которые подчинили на Северо-Западном Кавказе земледельцев-меотов и создали свое государство. Одной из резиденций сиракских царей был город Успа, находившийся недалеко от восточного побережья Азовского моря» (М.М. Блиев, Р.С. Бзаров, «История Осетии» // «Сарматские союзы», http://alania.clan.su/publ/4-1-0-37); «Zeriuani – это такая область, из которой будто бы вышли все племена славян и <откуда>, как утверждают, они ведут свое начало» (О.Н. Трубачев, «Slavica Danubiana continuata»); «Цериваны (zerivani) – это королевство (regnum) столь велико, что из него произошли все славянские народы и ведут, по их словам, <от него свое> начало» («Баварский географ», http://www.vostlit.info/Texts/rus12/Bav_geogr/text2.phtml?id=9648). Потомками славяноязычных серов являлись также и роксоланы (троксоланы – торки), и аорсы (греч. «ἀόριστος» – смутный, не имеющий четких границ) – янтсай – анты (сильные, «высокорослые» или же «доблестные, благородные» – соответ. греч. «εντονη» – сильный, др.-греч. «ἄνθος» – 1) росток, 4) цвет, отборная часть, краса, 6) блеск, яркость, сверкание, 7) высшая степень, верх; «ἀνώτερος» – высший; «ἀγαθός» – 3) доблестный, храбрый, 4) благородный, знатный, – «Бол. др.-греч. словарь», http://www.slovarus.info/grk.php): «Аорсов, которые жили в степях Прикаспия и Предкавказья, называли «верхними аорсами». Они господствовали над западным и северным побережьем Каспийского моря и контролировали торговые пути, шедшие через Кавказ и Среднюю Азию. Могущество и богатство аорсов уже в древности объясняли участием в международной торговле. В Китае страна аорсов называлась «Янтсай» – через нее шел путь, соединявший Китай и Среднюю Азию с Восточной Европой и морской торговлей по Черному и Средиземному морям» (М.М. Блиев, Р.С. Бзаров, «История Осетии» // «Сарматские союзы», http://alania.clan.su/publ/4-1-0-37). Очевидно, потомками серов были и частично финнизировавшиеся позже такие племена, как царские сарматы Поволжья (Прохоровская, Пьяноборская и Именьковская АК) и серебряные болгары – предки луговых марийцев – черемисов – церемисов – сирматов (возможно, восточной отрасли лужицких сербов – сорбов – сарбатов), темнорусых и кареглазых коми-зырян – сырьян – серьян (возможно, восточной отрасли zuireani – журян – свирян – цвирян). Возможно, ими была и часть волжских булгар (северопонтийцев) – предков мишар, касимовских и других волжских татар, а также и южных мокшан (брюнеты со смуглым цветом кожи – выходцы из Пьяноборской АК). Булгарского государя (малика) этих смуглых (темно-красных), темнорусых и кареглазых потомков серов, очевидно, и называет царем славян (ас-сакалиба) Ибн-фадлан («Путешествие Ибн-фадлана на Волгу», http://oldru.narod.ru/biblio/fadlan.htm).
Однако, как и понятие «слава» (honor), понятия «благо» (farn) и «благодать» (gratia) в недееспособном русскоязычном обществе а, тем самым, и в самом современном русском языке исказились и обесценились: «благими намерениями дорога в ад выстлана». «В русском языке известна большая группа слов с корнем «благ- / блаж-». В литературном русском языке само прилагательное «благой» в значении «хороший, добрый» является устаревшим, известно существительное «благо» – «благополучие, счастье, добро», но чаще всего «благо-» является первой частью сложных слов со значением «хорошо, добро» (благоволить, благодарить, благоустроенный, благоразумный, благополучие и т. п.). С корнем «блаж-» употребительны в литературном языке «блаженный» – «в высшей степени счастливый» (блаженно, блаженство, блаженствовать), разговорное: «глуповатый, чудаковатый» (блаженненький; первоначально «юродивый»), «блажь» – «нелепая причуда, прихоть, дурь», в просторечии – блажить – «поступать своенравно, сумасбродно; дурить» (блажной). В диалектных вариантах русского языка иная картина: «благой» – реже «хороший, добрый», чаще – «глупый, взбалмошный, капризный, злой и плохой»; «благо» – «хорошо» и «плохо»; «благо» (сущ.) – «добро» и «все плохое, злое» (Л. П. Дронова, http://proceedings.usu.ru/?base=mag/0039%2801_10-2005%29&doc=../content.jsp&id=a15&xsln=showArticle.xslt). На энантиосемичность этого слова одним из первых обратил внимание Владимир Даль: «Благий – или благой, выражает два противоположных качества: церк. стар., а частью и ныне: добрый, хороший, путный, полезный, добродетельный, доблестный; в просторечии же: благой, злой, сердитый, упрямый, упорный, своенравный, неугомонный, беспокойный; дурной, тяжелый, неудобный» (http://dal.sci-lib.com/word001842.html). Очевидно, древнерусское слово «благий (-ой)» – «добрый, хороший, благоприятный, приятный, красивый» и староукраинское слово «плохи́й», происходящее от старославянского слова «благъ – добрый, милостивый; хороший, приятный» и означающее всего лишь смирный, тихий, кроткий, под влиянием литовского (балтского) слова «blogas» (старо литовского «blagnas» – негодный, злой, плохой) и произошедшего от него же белорусского слова «блага» – «плохо» стали иметь в русском языке негативную коннотацию, означая «плохой, гадкий». И лишь позже под влиянием церковнославянского языка в русском литературном языке позитивная коннотация слова «благой» восстановилась, а коннотация родственного ему слова «плохой» так и осталась негативной.
Ранее близкое к прилагательному «славный» прилагательное «пресловутый» сейчас имеет, лишь негативный смысл, хотя прежде оно могло обладать, как позитивной, так и негативной коннотацией: «Слово «пресловутый» в современном русском языке значит «приобретший печальную известность, знаменитый в кавычках, пользующийся дурной славой, дурной репутацией». Оно употребляется лишь с оттенком иронии и осуждения и свойственно преимущественно стилям книжного языка. Это слово представляет собой старое книжное образование. В «Материалах для словаря древнерусского языка» указаны лишь старославянские образования: «пресловый» и «пресловущий» со знач. «славный, знаменитый, почитаемый, прославляемый». Например, в Минее 1096г. (окт.): «пресловыи» Вакхе; в Минее праздничной XII в.: Павьле «пресловоущии»; в Житии Стефана Пермского: В «пресловоущемъ» граде Москве… Е. Станевич в «Рассуждении о русском языке» писал об этом слове: «Другие слова стали нам темными потому, что не знаем их корней, а иные производим не от тех, от коих произошли они. К последним можно причислить прилагательное «пресловутый», истолкованное в церковном словаре «преизящный», «преславный» – да и многими так понимаемое – однако корень оного не есть «слава», «славный...», но «слово...». Следственно «пресловутый» не значит «преславный», но «прослывший», сделавшийся «известным», отличным в народе, а потом уже «славным, преславным» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/preslovutij.html).
Однако, вопреки отнесению себя к этносу славян, всё же «обнаруживается вековой недостаток честности и чести в русском человеке, недостаток нравственного воспитания личности и свободного ее самоограничения. И в этом есть что-то рабье, какое-то не гражданское, догражданское состояние» (Николай Бердяев, «О святости и честности» в кн. «Судьба России», 1918г., http://krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_15_8.html). К тому же весьма символична и негативность коннотации в русском языке самого слова «недостаток», являющегося синонимом слова «порок». Ведь, это же означает, что в русскоязычном обществе может иметь место недостаток (нехватка) лишь положительных явлений и свойств, а негативных, следовательно, в нем всегда будет лишь избыток. И поэтому-то избавление русскоязычного населения от своих негативных привычек и обычаев можно ожидать лишь только в бесконечно далеком «светлом» будущем. Но это, ведь, утверждает и народная мудрость: «У России ужасное прошлое и великое светлое будущее, и так будет вовеки веков» (Александр Арефьев, «Мудрость с улыбкой», http://samlib.ru/a/arefxew_a_w/mudrostxsulybkojtom2-2.shtml). Тем самым, русским языком фактически программируется устойчивое негативное поведение общающихся на нем людей и, следовательно, о том, что они когда-нибудь все же станут людьми чести, может мечтать только лишь весьма наивный человек: «Бесчестный искатель пишет бесчестному покровителю и, зная совесть его, как свой или его карман, с которым и с которою он часто бывал в личных или наличных сношениях, без сомнения не прячет от него и своей совести. Легко представить себе разговор этих совестей, подающих весть друг другу. В конце письма однако же выставляет проситель, как будто ни в чем не бывало: с искренним почтением имею честь и проч. О почтении не говорю: каждый друг друга почитает тем, чем он есть на самом деле. Но куда спряталась бедная честь?» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html).
А прятаться то и нечему было, так как в русскоязычном обществе, на самом деле, имели место лишь чинопочитание и лицемерие. А о том, что такое настоящая честь, – не то что холопы, но и подавляющее большинство знати ни малейшего представления не имело. Уважаемый человек (укр. «поважна людина») – это всего лишь человек, имеющий определенный вес (укр. «вагу») в обществе и то, как правило, не благодаря каким-либо своим заслугам, а в соответствии со своим должностным положением. Уважать же кого-либо – это значит, просто ему оказывать (уделять) внимание (укр. «приділяти увагу») в соответствии с занимаемым им положением (укр. «уважа́ти» – принимать во внимание, считать, блр. «уважа́ць» – соблюдать [существующее положение дел, – П.Д.], – Этимолог. словарь Фасмера). Уважать же за какие-либо достоинства (укр. «шанувати за чесноти») в российском обществе просто не возможно было. Ведь вызывающих уважение (укр. «шанування») достоинств никак не может быть там, где честность приравнивается к глупости: «Много людей честных благодаря тому, что дураки» (Федор Достоевский, «Братья Карамазовы», http://www.alltxt.org.ua/read.php?id=521&page=59); «Осел был самых честных правил!.. Но, кажется, не прав и тот, кто поручил Ослу стеречь свой огород» (Иван Крылов, «Мужик и Осел», http://ibasni.ru/basnya-416.html); «В практических делах большинство (русскоязычных, – П.Д.) людей допускают мелкий обман, расценивая абсолютную честность как наивность или даже глупость» («Психологос», psychologos.ru›Честность); «Честность обладает таким свойством, что требует ее соблюдения даже при обещаниях, данных врагу» (Джованни Джовиано Понтано). Поэтому-то фраза: «Он уважать себя заставил» (Александр Пушкин, «Евгений Онегин») означает всего лишь: «Всё же вынудил обратить на себя внимание» или же просто «привлек к себе внимание». «И смысловой «повтор»: «Самых честных правил» – «уважать себя заставил», – вовсе не тавтология; его функции многообразны: это и раскрытие, и усиление выраженных в первых строках чувств удовлетворения и одновременно иронии, эти честное – но не без юмора – сознание героем своего цинизма; это, наконец, толчок к рекомендации остальным «родным»: «...И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука», – не худо, чтобы и «другие» заслужили «уважение» (точнее, внимание к себе, – П.Д.), последовав дядину примеру» (В.С. Непомнящий, «Из наблюдений над текстом «Евгения Онегина», http://www.speakrus.ru/articles/uncle1.htm). И что это есть именно так, а не иначе, красноречиво следует из не находящегося под контролем разума общения русскоязычных людей, употребивших изрядную дозу алкоголя. Как гласит народная мудрость: «Что у трезвого на уме, у пьяного на языке». Когда один из собутыльников, находясь практически в бессознательном состоянии, спрашивает у другого (или же у бездомного пса, а то даже и у столба): «Ты меня уважаешь?», а другой бессознательно отвечает ему: «Уважаю», то в этом нет ни капли лицемерия. Ведь, на самом деле первый спрашивает: «Ты мне внимаешь?» (укр. «ти мене уважно слухаєш?» – ты меня внимательно слушаешь?), а другой ему отвечает: «Внемлю» (укр. «уважно слухаю» – внимательно слушаю). Если же, наоборот, трезвый русскоязычный человек утверждает, что он Вас или же ваши взгляды уважает, то почти со стопроцентной гарантией он просто лицемерно лжет. В присущей русскоязычному человеку традиции полярного отношения ко всему сущему чужие взгляды или же осуждаются и категорически отвергаются им, как чуждые, или же он беспрекословно подчиняется (покоряется) им. Что-либо иное и, в том числе, и уважение в смысле укр. «шанування» не соответствует холопскому менталитету русскоязычного человека. И поэтому-то, если в каком-либо русскоязычном коллективе Вас примут за чужака или же, тем более, за потенциального противника, то любое ваше несогласие с чем-либо всеми дружно будет «встречено в штыки», невзирая ни на какие ваши доводы: «Говорить что-либо против общего настроения было невозможно. Вас стаскивали с места, называли чуть ли не шпионом. Но это бывает у нас не только в молодые годы. Разве наши представители в Государственной Думе не враги друг другу? Они не политические противники, а именно враги. Стоит кому-либо заговорить не так, как думаете вы, сразу же предполагаются какие-то грязные мотивы, подкуп и т.д. Какая же это свобода?» (Иван Павлов, «О русском уме», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Article/pavl_russum.php). Как видим, смысл почти всей морально-этической лексики современного русского языка изрядно извращен, и сам этот новояз, к большому сожалению, уже не является русским языком Пушкина и Толстого.
«Концепт «честь» составляет одно из важнейших ментальных образований в оценочной картине мира. Этимологический словарь М. Фасмера устанавливает корреляцию русского слова «честь» и древнеиндийского «cetati» – «соблюдает, мыслит, понимает, думает»… Сравнивая языковые способы выражения концепта «честь» в американской и русской лингвокультурах, Г.Г. Слышкин (1996, с. 57) отмечает, что в американских толковых словарях «честь» трактуется большей частью как высокая репутация, т.е. высокое уважение со стороны окружающих, в русских толковых словарях этот концепт раскрывается в единстве внутреннего качества и отношения окружающих. Американское «honor» ассоциируется с титулами, наградами, привилегиями и т.д. В историческом плане американское понимание чести, по мнению автора, есть развитие западноевропейского концепта рыцарской чести, изначально связанного с соревновательностью и утверждением в обществе, в то время как «древнерусская семья воспитывала своих членов по веками выработанному шаблону, в основе которого лежали религиозные предписания. Понятие чести не фигурирует среди христианских добродетелей, а соревновательность чужда идеалу ортодоксального христианства, культивировавшего терпение и послушание». Поэтому понятие чести соотносится в русской культуре с внутренними качествами человека (там же, с.59). Что же касается понимания женской чести как добрачной девственности, то такое понимание данного концепта, по справедливому замечанию Г.Г. Слышкина, объясняется экономической зависимостью женщин в прошлом. С.В. Вишаренко анализирует принципы структурирования концепта honour на материале ранненовоанглийского периода и выделяет в когнитивном пространстве этого концепта, воплощенного в значениях 80 существительных (из них ядерные – honour, dignity, chastity, valour, reverence, glory, praise, worship, boast, fame, renown, reputation), следующие признаки: 1) благородство характера, 2) чистота духа, 3) целомудрие, 4) неустрашимость, 5) физическая сила и мужество, 6) блеск, великолепие, 7) амбициозность, тщеславие, 8) сакральное величие и благость, 9) почитание, поклонение, 10) уважение, одобрение, 11) общественная известность, 12) высокое положение в социальной иерархии (Вишаренко, 1999, с.22). Интересно отметить, что концепт «честь» специфически проявляется как апелляция к моральному стандарту поведения в английской лингвокультуре применительно к жанру договора. Известно, что английские бизнесмены весьма часто заключают устную договоренность, и на этом основании совершаются сделки на большую стоимость. В том случае, если партнер повел себя не должным образом, произносится фраза: «You have dishonoured your agreement». В русском деловом общении апелляция к чести в такой ситуации представляется маловероятной, особенно применительно к современному состоянию отечественного предпринимательства» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm).
И такое негативное поведение, ведь, «буйно расцвело» в Московии лишь после истребления (геноцида) новгородцев и псковичей, имевших в Европе репутацию самых честных деловых партнеров: «Русские, живущие в Великом княжестве Литовском и Русском, описываются без особых эмоций. Народ такой… Один из многих, как и все народы, со своими особенностями и только. Новгородцы и псковичи описываются скорее как люди, отличающиеся от европейцев в лучшую сторону: честные, порядочные, достойные. Московиты предстают недостаточно цивилизованными и к тому же испорченными дурными нравами и традициями своего государства… И московиты как ни отвратительны, но все равно вполне объяснимы, совершенно обычные жулики, воры, вруны и сволочи» (Владимир Мединский, «О русском воровстве, особом пути и долготерпении», Серия: Мифы о России, Изд.: Олма Медиа Групп, 2008 г., http://lib.rus.ec/b/132883/read); «Москвичи считаются хитрее и лживее всех остальных русских, и в особенности на них нельзя положиться в исполнении контрактов. Они сами знают об этом, и когда им случится иметь дело с иностранцами, то для возбуждения большей к себе доверенности они называют себя не москвичами, а приезжими» (Сигмунд Герберштейн, «Записки о московитских делах», XVI в., http://bibliotekar.ru/index.files/uuG5.htm); «Разумеется, среди россиян есть люди, живущие по принципам демократии. Есть просто истинные христиане, которые не способны лгать, обманывать, халтурить на работе, но – увы! – демократию создают не исключения. …Мне трудно представить ситуацию, при которой немецкий редактор обещал материал напечатать и этого бы не сделал. Вообще неумение держать свое слово многие эмигранты привезли из России в цивилизованные страны, в которых – во всяком случае, на деловом уровне – нарушить слово (не клятву в любви милой девушке) считается солидным пороком, к тому же могущим поставить под вопрос успех в деле» (Герман Андреев, «Обретение нормы», Новый мир, 1994, №2, http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1994/2/andreev-pr.html). «К. Леонтьев говорит, что русский человек может быть святым, но не может быть честным. Честность – западно-европейский идеал. Русский идеал – святость… Русскому человеку часто представляется, что если нельзя быть святым и подняться до сверхчеловеческой высоты, то лучше уж оставаться в свинском состоянии, то не так уже важно, быть ли мошенником или честным. А так как сверхчеловеческое состояние святости доступно лишь очень немногим, то очень многие не достигают и человеческого состояния, остаются в состоянии свинском» (Николай Бердяев, «О святости и честности» в кн.: «Судьба России», 1918г., http://krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_15_8.html). И, конечно же, не правы те россияне, которые обвиняют британские власти в извечной ненависти к России: «Я люблю свиней. Собаки смотрят на нас снизу вверх. Кошки смотрят на нас сверху вниз. Свиньи смотрят на нас как на равных» (Уинстон Черчилль, http://www.orator.ru/churchill.html).
Таким образом, честь и, вообще, мораль имеют громаднейшее значение для цивилизованного общества самостоятельных и ответственных граждан. Отсутствие же честности и других моральных качеств у обществ и народов, стоящих на более низких ступенях интеллектуального и цивилизационного развития, компенсируется наличием у их индивидуумов (не осознающих свою гражданскую ответственность и уклоняющихся от нее) бессознательных реакций, проявляющейся в виде «совестных актов» и других неосознаваемых внутренних побуждений. Все эти побуждения вызываются соответствующими морально-психическими установками, навязанными им религией или же любой другой господствующей идеологией. Однако же совесть является лишь неполноценным заменителем чести, то есть эрзац-честью. Ведь нечестные люди научились ее обманывать и усыплять. Когда же обман и усыпление совести осуществляются с помощью используемого в общении языка, в обществе формируется аморальный (порочный) и деструктивный менталитет. У индивидуумов такого отсталого и извращенного общества легко просыпаются звериные инстинкты, а в переломные моменты своего развития все общество в целом становится подверженным коллективной истерии и звериной стихии – бессмысленной жестокости и слепой ненависти: «Слишком легко инстинкт со вспышками берёт у них верх над ровным светом разума, они с лёгкостью отдаются стихии. Эти толчки во внезапное разнуздание инстинктов меняют русский характер до неузнаваемости» (Морис Палеолог – последний французский посол в дореволюционной России, 1917г. Цит. по кн. Александра Солженицына, «Россия в обвале», 1998г., http://rl-online.ru/articles/2-04/425.html); «В русских удивляет сплав расслабленной доброты с крайней жестокостью, причем переход от одного к другому молниеносен» (Юрий Нагибин, «Тьма в конце туннеля», http://m.tululu.ru/bread_75751_192.xhtml); «Если бы факты жестокости являлись выражением извращенной психологии единиц, – о них можно было не говорить, в этом случае они материал психиатра, а не бытописателя. Но я имею в виду только коллективные забавы муками человека. В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда – вниз головой – пленных красноармейцев, оставляя ноги их – до колен на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других. Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных. В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землей и наблюдали, как эти – нарочито неправильно распятые люди – мучаются. Кто более жесток: белые или красные? Вероятно – одинаково, ведь и те, и другие – русские» (Максим Горький, «О русском крестьянстве», Берлин, 1921, http://sadsvt.narod.ru/gorky.html); «Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом? И с обновленной уверенностью отвечаю – стоит; ибо это – живучая, подлая правда, она не издохла и по сей день. Это та правда, которую необходимо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой и позорной» (Максим Горький, «Детство», http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/proza/detstvo/detstvo-12.htm); «Где же он, великодушный и светлый народ, который влек сердца детской верой, чистотой и незлобивостью, даровитостью и смирением? А теперь – это разбойничья орда убийц, предателей, грабителей, сверху донизу в крови и грязи, во всяком хамстве и скотстве. Совершилось какое-то черное преображение, народ Божий стал стадом гадаринских свиней» (Сергей Булгаков, «Из глубины». М., 1918. Отд. изд.: Киев, 1918; София, 1920 г., http://www.vehi.net/bulgakov/napirubogov.html); «Русские эмигранты доходили до крайностей; пример тому – Федор Викторович Финберг, бывший полковник царской армии, в берлинской эмиграции ставший писателем и философом. Он писал, что покойный блаженной памяти царь по ошибке идеализировал русский народ, который на деле ни к чему не пригоден и заслуживает наказания за измену царю. Это – «человекоподобное стадо», слепая, бессмысленная масса, многоликий хам, не ведающий ничего, кроме самых низменных материальных потребностей» (Уолтер Лакер, «Черная сотня. Происхождение русского фашизма», http://lib.rus.ec/b/292815/read#t4).
«Любопытно диалектическое кружение мысли меж идеями чести, и совести. Объективно обе они воплощают единство личного и общего, но взор на единство – различный. Человек чести связан законами долга, наложенными на него обществом, но воспринимает решение сам, лично – по чувству ответственности. Совестливый человек весь – в плену личного «беса», тотчас иссушающего душу, но конкретно таковой человек решается на поступок время от времени вопреки своему «я» – по зову совести. Там начинают с долга и кончают ответом на нравственный вызов; тут начинают с личной ответственности, завершая исполнением долга. Герои западной литературы индивидуалисты, персонажи Хемингуэя либо Ремарка живут понятием чести; герои российской литературы погружены в пучины совести. У европейца границы свободы определены долгом, у россиянина воля ориентирована совестью. Когда Аарон Штейнберг пишет о диалектике свободы у Достоевского, он ни словом не поминает основной для писателя идеи совести (проработка концепта «совесть» – награда писателя в развитии мировой философии). Совесть постоянно борется с волею – это и есть понимание свободы по-русски: ограничение своеволия и самоволия совестью» (Владимир Колесов, «Русская ментальность в языке и в тексте // Честь и совесть», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82396). Как видим, являющаяся «продуктом» подсознания совесть важнее являющейся «продуктом» сознания чести, именно, в недостаточно зрелых обществах. В таких обществах (у «народов, стоящих на низших ступенях общественной лестницы», – П. Чаадаев) моральные качества и человеческое достоинство еще не ценятся высоко а, следовательно, и снисходительно относятся в них ко многим недостойным человека поступкам (подобно к детским шалостям): «Россия – это дикарская сила, мир беззакония, мир враждебный любому закону и, прежде всего, моральному закону. Русский не имеет самого ценного, что имеет человек – это способности чувствовать моральное добро и зло. А эта способность есть основой всей человеческой культуры…» (Жюль Мишле, «Польша и Россия. Легенды о Костюшко», 1851г.), «…Мы, оставившие Россию только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе, – мы тут налицо и считаем долгом подать свой голос, когда человек, вооруженный огромным и заслуженным авторитетом, утверждает, что «Россия не существует, что русские не люди, что они лишены нравственного смысла» (Александр Герцен, «Русский народ и социализм», письмо к Ж. Мишле, 1851г., http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Polit/Hrestom/19.php); «И знать не хочу звероподобную пародию на людей, и считаю для себя большим несчастьем, что родился в России…» (В. П. Боткин – активный сотрудник журнала «Современник», 1855-1857г.); «Одно, что мы можем и должны сказать русскому интеллигенту, это постарайся стать человеком… Потому что мы не люди, а калеки, все, сколько нас есть, русских интеллигентов, и уродство наше – даже не уродство роста, как это часто бывает, а уродство случайное и насильственное. Мы калеки потому, что наша личность раздвоена, что мы утратили способность естественного развития, где сознание растет заодно с волею, что наше сознание, как паровоз, оторвавшийся от поезда, умчалось далеко и мчится впустую, оставив втуне нашу чувственно-волевую жизнь» (Михаил Гершензон, «Творческое самосознание», 1909г., http://www.vehi.net/vehi/gershenson.html); «Страну населяет звероподобный сброд, которому просто нельзя давать возможность свободно выбирать. Этот сброд должен мычать в стойле, а не ломиться грязными копытами в мой уютный кондиционированный офис. Для этого и придуманы «Наши», «Молодогвардейцы» и прочий быдлоюгенд. Разве не понятно, что при свободных выборах и равном доступе к СМИ победят как минимум ДПНИ и прочие коричневые? …Просто не надо принимать пропаганду на свой счёт. Ей не нас дурят, ей нас защищают от агрессивной-тупой-нищей массы, которая всё пожрёт, только дай ей волю. Слава России!» (Юрий Гусаков – видный идеолог «Единой России», основатель официозного телеканала russia.ru, http://news.nswap.info/?p=31345).
И, ведь же, настоящие славяне, в отличие от славянизировавшихся дикарей, издревле были честными: «Честность же и товарищество среди них (славян, – П.Д.) таковы, что они, совершенно не зная ни кражи, ни обмана, не запирают своих сундуков и ящиков. Мы там не видели ни замка, ни ключа, а сами жители были очень удивлены, заметив, что вьючные ящики и сундуки епископа запирались на замок. Платья свои, деньги и разные драгоценности они содержат в покрытых чанах и бочках не боясь никакого обмана, потому что они его не испытывали» (Из «Жизнеописаний Оттона Бамбергского», 1124-1127 г.г., Кн. II, гл. 41., http://www.cultufa.com.ua/otto-of-bamberg/). В том же, что «бесчестье и ложь – неотъемлемая черта русского человека» (Николай Бердяев, «Духи русской революции») ответственны, все же, не только православие и «татарщина»: «Бесценное русским сокровище честь, их клятва: «Да будет мне стыдно!». На вече народном вершится их суд, обиды смывает с них поле – но дни, погодите, иные придут, и честь, государи, заменит вам кнут, а вече – каганская воля!… Обычай вы наш переймете, на честь вы поруху научитесь класть, и вот, наглотавшись татарщины всласть, вы Русью ее назовете» (А. К. Толстой, «Змей Тугарин»). Виноват в этом, конечно же, и русский язык, прочно законсервировавший пренебрежение к честности и к необходимости блюсти свою честь даже и у атеистов. Ведь древнерусское слово «честить» (оказывать честь, уважение), как и многие другие слова, приобрело в русском языке негативную коннотацию и стало означать «называть какими-нибудь обидными словами, ругая, хуля» (Толковый словарь Ушакова): «Кто он такой, чьего роду и племени – бес его ведает, да бояр честит лихо» (Иван Тургенев).
Но все же, слово «честить» так и не смогло вытеснить, как из разговорной речи, так и из литературного русского языка слово «ругать», созвучное означающему то же самое финскому слову «röykyttää». Точно также и древнерусское слово «хромать» не смогло полностью из них вытеснить мерянское слово «ковылять» (венг. keverés и финск. kavalla – «шаркать ногами, тащиться, слоняться»). Финская же форма лексемы «канал» – «kanava» в русском языке стала синонимом слова «ров». Заимствованное из мерянского языка слово «поганый», являвшееся родственным эстонскому слову «püha» и финскому слову «pyhän», было переосмыслено в русском языке и стало означать вовсе не святой, как в них, а нечто совершенно противоположное ему, так как было отождествлено с язычеством. А от коми-пермяцкого слова «вежа», тоже означающего святой, было образовано русское слово «невежа» (укр. «невіглас», «нечема»). Подавляющее же большинство других финнизмов так и не было допущено из российских говоров в русский литературный язык: «Восточные инородцы, русея, вообще переиначивали усвояемый язык, портили его фонетику, переполняя ее твердыми гласными и неблагозвучными сочетаниями гласных с согласными. Обруселая Чудь не обогатила русского лексикона: академик Грот насчитал всего около 60 финских слов, вошедших большею частью в русский язык северных губерний; лишь немногие подслушаны в средней Великороссии, например, пахтать, пурга, ряса, кулепня (деревня). Но, не пестря лексики, чудская примесь портила говор, внося в него чуждые звуки и звуковые сочетания» (В. О. Ключевский, Сочинения: В 9-ти т. Т. I., «Курс русской истории», http://www.istmira.com/knigi-istoriya-rossii/11/11/page/81/Klyuchevskiy-V-O--Sochineniya--V-9-ti-t--T--I--Kurs-russkoy-istorii.html).
Но зато Чудь существенно обогатила великороссов в этнографическом отношении: «В русско-финском костюме есть несколько характерных общих черт (лапти, косоворотка, женский головной убор), неизвестных романогерманцам и славянам (лапти существуют у литовцев). Но происхождение всех этих элементов до сих пор еще нельзя считать вполне выясненным. Таким образом, в этнографическом отношении русский народ не является исключительно представителем славянства. Русские вместе с угро-финнами и с волжскими тюрками составляют особую культурную зону, имеющую связи и со славянством и с туранским Востоком, причем трудно сказать, которые из этих связей прочнее и сильнее. Связь русских с туранцами закреплена не только этнографически, но и антропологически, ибо в русских жилах, несомненно, течет, кроме славянской и угро-финской, и тюркская кровь. В народном характере русских, безусловно, есть какие-то точки соприкосновения с туранским Востоком. То братание и взаимное понимание, которое так легко устанавливается между нами и этими азиатами, основано на этих невидимых нитях расовой симпатии. Русский национальный характер, впрочем, достаточно сильно отличается как от угро-финского, так и от тюркского, но в то же время он решительно непохож и на национальный характер других славян. Целый ряд черт, которые русский народ в себе особенно ценит, не имеет никакого эквивалента в славянском моральном облике. Наклонность к созерцательности и приверженность к обряду, характеризующие русское благочестие, формально базируются на византийских традициях, но тем не менее совершенно чужды другим православным славянам и скорее связывают Россию с неправославным Востоком. Удаль, ценимая русским народом в его героях, есть добродетель чисто степная, понятная тюркам, но непонятная ни романогерманцам, ни славянам» (Николай Трубецкой, «Верхи и низы русской культуры. Этническая основа русской культуры», Журнал «Золотой Лев» № 245-246, http://www.zlev.ru/index.php?p=article&nomer=41&article=2389).
Тюркизмам же повезло гораздо больше, так как татарский язык очень долго господствовал в Московском улусе Золотой Орды, и его бытовая лексика фактически вытеснила из общения у дворян лексики всех других языков: «Казимир Валишевский о культурном влиянии татар на русских образно писал: «Завоеватели XIII века не мешали культурному развитию Руси. Напротив, они сами, до некоторой степени, передали ей свою цивилизацию. Взгляните на москвича XVI века: он, кажется, с ног до головы одет по-самаркандски. Башмак, азям, армяк, зипун, чебыги, кафтан, очкур, шлык, башлык, колпак, клобук, тафья, темляк – таковы татарские названия различных предметов его одеяния. Если, поссорившись с товарищем, он станет ругаться, в его репертуаре неизменно будет фигурировать дурак, а если придется драться, в дело пойдет кулак. Будучи судьей, он наденет на подсудимого кандалы и позовет ката дать осужденному кнута. Будучи правителем, он собирает налоги в казну, охраняемую караулом, и устраивает по дорогам станции, называемые ямами, которые обслуживаются ямщиками. Наконец, встав из почтовых саней, он заходит в кабак, заменивший собой древнюю русскую корчму». Все эти слова татарского происхождения... Особенно ощутимый след татары оставили в русском языке, что говорит о влиянии на русских и материальной культуры своих соседей. В области торговли татарскими являются слова: алтын, амбар, аршин, базар, бакалея, балаган, барыш, батман, деньга, караван, лабаз, магарыч и т.п., в одежде, обуви и принадлежностях костюма: башлык, башмак, бешмет, кисет, кошель, кушак, сафьян (сафьяновые сапоги) и т.п. Названия тканей атлас, бязь, камка, кармазин, кумач и др. также татарские. По-татарски названы украшения: алмаз, бирюза, жемчуг и т.д. В области военного дела татары дали названия: атаман, есаул, казак, улан, богатырь, ертоул, кремль, бахтерец, кинжал, кобура и т.д., в скотоводстве – аргамак, аркан, кошира, отара, буланый и т.д., в строительстве – каланчи и калитки, в средствах передвижения – кибитка и кошева, в домашних вещах – барахло» (Риза Бариев, «Волжские булгары: история и культура», http://bulgarizdat.ru/book2402.shtml). К тому же, под влиянием татарского языка а-кающее и я-кающее белорусское произношение звуков в некоторых словах было вытеснено е-кающим произношением их. Многии из них, в отличие от слова «бесермен» (басурман), закрепились и в современной русской письменности. Например, белорусским словам: «Алена, нафта, рамень, чорт, попел, пясок, бялка» сейчас соответствуют русские слова: «Елена, нефть, ремень, черт, пепел, песок, белка». Однако же из-за отсутствия в то время письменности на татарском языке, как вся переписка, так и путевые, и хозяйственные записи велись в Московии, как правило, на древнерусском языке. При необходимости использовались также еврейский и арабский языки. Отдельные записи на них иногда включались в русский текст.
К сожалению, и многие русские народные сказки тоже содействуют формированию у русскоязычных людей порочного (негативного) менталитета. Из-за порочности менталитета «вероломство и лживость у них так велики, что опасность от этих свойств угрожает не только чужим людям и соседям, но и брату от брата или одному супругу от другого» (Адам Олеарий, «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию», http://www.vostlit.info/Texts/rus7/Olearij/text5.phtml?id=1030). «В формировании национального сознания и выработки менталитета устное творчество у каждого народа играет огромную роль и у Русского народа тоже. В процессе лет идет наслоение продуктов творчества разных периодов. В сказках запечатлена информация о принципах самовыживания наших предков. На протяжении длительного периода истории, с учетом всех трагедий и взлетов, выпавших на долю этноса, весьма трудно согласиться с тем, что все принципы выживания были правильными. Но ведь и сомнительные принципы оставались в каком-то пласте народного творчества. Никто не анализирует на вредность эти перлы народного творчества, что осталось, то осталось, хорошо, что хотя бы это сохранили. Порой мы даже не осознаем, какое убеждение формируем у своего чада, когда читаем ему сказки. Доброту, сострадание, помощь слабому? Возможно, возможно. Но давайте посмотрим, что еще? Курочка ряба снесла, по простоте душевной, золотое яичко. Хозяйка и хозяин, вместо радости и обсуждения пользы, зачем-то долго и усердно разбивали золотое яйцо без всякой конкретной цели. Когда это сделала мышка – они начали плакать, странные какие-то люди. Сказка про медведя и мужика, пытавшихся вместе заниматься деревенским трудом «Тебе вершки, а мне корешки» – жульничество в совместном предпринимательстве. Другая сказка: лису пустили переночевать и пристроили ее багаж – курицу. Она ночью встала, курицу съела, а утром добрым хозяевам претензию: отдайте за курицу гуся. В несколько таких приемов – добыла бычка. Это обман и шантаж. Царь посылает своего сына: «Иди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Не купи, отработай, обменяй или отвоюй, а просто принеси – укради значит. Емеля на печи: получил возможность исполнения любого своего желания и что? Как он этим воспользовался? Облагородил свою деревню или хотя бы свою избу? Даже и мысли не возникло. Хулиганил, рассекая по улице на печи, пугал народ. Потом захотел, чтобы царевна в него влюбилась. Имея такие возможности, не создал что-либо, поразив воображение девушки, а одурманил ее по велению щуки – коварное использование необыкновенного дара» (Валерий Козлов, «Русский менталитет», http://www.proza.ru/2010/10/21/781).
Слова «пьющий», «напиться» и «выпивать» в русском языке преимущественно ассоциируются с алкоголем. Согласно русскому языку пиво формально является основным напитком, так как коренную основу «пив», входящую только лишь в его название, содержат и слова «запивать», «выпивать», «напиваться», относящиеся к употреблению и любой другой жидкости. Слова «водка» и «вода» являются однокоренными и имеют один и тот же буквальный смысл, что способствует их формальному отождествлению в состоянии опьянения. Подсознание, в отличие от сознания, реагирует преимущественно на буквальный смысл и игнорирует столь незначительные отличия однокоренных лексем. А это значит, что оно принципиально не в состоянии установить разницу между напитками, обозначаемыми этими двумя словами. Поэтому-то в состоянии сильного, но все же не предельного опьянения русскоязычный человек, скорее всего, не остановится, пока не употребит всю «оставшуюся» водку: «русскому человеку пол-литра нормально, два много, но три уже мало». Да и в сознательном состоянии по этой же причине подспудно тормозится психическая установка на неприятие алкоголя, так что эмоции и бессознательные (не инициируемые разумом) влечения начинают преобладать над доводами разума. Осознание же своей «ничтожности» и полной зависимости от сложившихся обстоятельств неизбежно приводит к бесплодной мечтательности легко ранимой чувственной души: «Мечтательность есть великий дар и великий соблазн русского человека. Через неё он вкушает призрачную свободу, а сам остается в мнимости и ничтожестве. Это есть своего рода душевное «пианство», которое слишком часто ведёт к бытовому пьянству и завершается запоем» (Иван Ильин). Резкое изменение уклада жизни, а также и то, что ни великорусской культурой, ни российским государством пьянство не только не осуждалось, но и, наоборот, лишь всячески поощрялось, и привело к формированию русским языком у холопского населения Московии соответствующего менталитета: «Насколько они умеренны в пище, настолько же безудержно предаются пьянству везде, где представится случай» (Сигизмунд Герберштейн, середина XVI века); «Русские преданы пьянству более всех народов в мире. …Порок пьянства так распространен у этого народа во всех сословиях, как у духовных, так и у светских лиц, у высоких и низких, мужчин и женщин, молодых и старых, что, если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания; до того все это обыденно..» (Адам Олеарий, «Описание путешествия Голштинского посольства в Московию и Персию», http://www.vostlit.info/Texts/rus7/Olearij/text5.phtml?id=1030); «Зелье же пить вволю, нежели ноги держат, буде откажут – пить сидя. Лежачему не подносить, дабы не захлебнулся, хотя бы и просил. Захлебнувшимся же слава, ибо сия смерть издревле на Руси почетна». (Из указа Петра Первого, «Указ о достоинстве гостевом на ассамблее имеющим»); «Для большинства русских идеальный досуг выглядит так: собрать как можно больше людей, еды и выпивки и наслаждаться всем этим в течение целого дня» (Элизабет Робертс, «Xenophobe's guide to the Russians»).
Как видим, сей «Указ Петра Первого» до сих пор чтут русскоязычные люди, несмотря и на своё прогрессирующее вырождение. А ведь же, так было не всегда. Вот что писал Михаил Литвин в трактате «О нравах татар, литовцев и московитян» (download…KNU…Sources…LitvinO…), поданном им в 1550 году князю Литовскому и королю Польскому Сигизмунду II Августу: «Впрочем, москвитяне, татары и турки хотя и владеют землями, родящими виноград, однако вина не пьют, но, продавая христианам, получают за него средства на ведение войны. Они убеждены, что исполняют волю божью, если каким-либо способом истребляют христианскую кровь… В Московии же нигде нет кабаков. Посему если у какого-либо главы семьи найдут лишь каплю вина, то весь его дом разоряют, имущество изымают, семью и его соседей по деревне избивают, а его самого обрекают на пожизненное заключение. С соседями обходятся так сурово, поскольку считается, что они заражены этим общением и являются сообщниками страшного преступления». «Резко меняется ситуация с 1552 года, когда царём Иваном Грозным был открыт сначала царёв кабак для опричников, а потом и для всего люда, где спаивали уже не 16-градусным вином, а 40-градусной водкой» («Алкоголь – Правда и вымысел», http://www.freewayom.com/zdrava/760-alkogol). Именно Иван Грозный и Романовы, заменившие в Московии исихастским православием близкое к мусульманству несторианство, ответственны за алкоголизацию населения России: «Пьяным народом легче управлять», – любила говорить Екатерина II. «Так благодаря алкоголю исчезла с земли русской династия Рюриковичей. Но ведь и род Романовых – до XVI века Кошкиных, сменивший Рюриковичей, недалече ушёл» (Николай Кривомазов, главный редактор журнала «Русская водка», «Федот, да не тот», http://kp.ru/daily/25692/896146/).
На то, что именно русский язык является одним из основных факторов, закрепляющих у населения любовь к алкоголю, указывает ошеломляюще более значительная распространенность алкоголизма в русскоязычных регионах Украины, нежели в украиноязычных: «На Украине по числу заболеваний алкогольным психозом лидирует Донецкая область. Медики свидетельствуют: если, например, в западных областях Украины на 10 тысяч человек в год приходится до 200 психозов, то в Донецкой области их ежедневно регистрируется – 30-40, а это в год до 6-7 тысяч» (http://uucyc.ru/statistics/item/189). И это несмотря на то, что русскоязычные регионы являются наиболее промышленно развитыми и наименее депрессивными. Ведь согласно той же статистике алкоголизму более подвержено сельское, а не городское население: «Мы ежедневно сталкиваемся с осложнениями алкоголизма: у нас довольно большой процент бытового и производственного травматизма, смертность в трудоспособном возрасте достигает 20 – 25%... Предлагаю «взглянуть» на ситуацию в нашем, Старобешевском районе. Если взять статистические данные по Украине, то у нас в районе должно состоять на учёте 790 (1,7%) пациентов, а не выявленных 6256 (13,6%) человек. Это только алкоголизм, без учёта наркомании. Наркомания – это отдельная позорная страница нашего общества. На сегодняшний день по Новозарьевской семейной амбулатории должно состоять 42 человека, а не учтённых 336. Так оно и есть, только я поставил на учёт 116 пациентов, что составило 30% от общего количества. Это те люди, которым лечение уже вряд ли поможет. Во внимание не брались лица, страдающие бытовым пьянством, семейным алкоголизмом, не учитывался пивной алкоголизм подростков… Медики не должны социальные проблемы тащить на своих плечах, и в то же время мы не можем пассивно наблюдать за вымиранием общества… Профилактика алкоголизма – это не только разговоры о том, что пить вредно. Нам необходимо изменить стереотип поведения в обществе, оградить детей от взрослого застолья. Необходимо менять традиции и установки» (Юрий Зинчук, главврач Новозарьевской семейной амбулатории Старобешевского района Донецкой обл., «Алкоголь», http://family-doctor.com.ua/280/). Россия же, вообще, превратилась в кладбище для молодежи: «В маленьких городах и сельской местности, где трудно найти работу, пьянство как косой выкашивает самое активное и трудоспособное население – молодых мужчин» (Алла Сергеева, «Русские: стереотипы поведения, традиции и ментальность», http://lib.rus.ec/b/265695/read). Этому, конечно же, весьма способствовали не только резкие экономические преобразования в российском государстве, но и инфантильность его населения: «Вся человеческая культура (я употребляю это понятие вслед за Шпенглером как антитезу понятию цивилизации) является продуктом сферы иллюзий. Цивилизация – это реальность: достижения науки, промышленности, сверхновые технологии. Культура подстраховывает от травмы принятия реальности, давая людям веру, искусство, нравственные ценности, традиции. Культура живет внутри человека, цивилизация – вне его и независимо от него. Противоречие между реальностью и иллюзией, цивилизацией и культурой стало предельным в XX столетии – с научно-техническим прогрессом и развитием индустрии. Говоря словами Ницше, «умер старый Бог». Говоря словами Винникотта – человечество потеряло иллюзии и столкнулось с малоприемлемой реальностью. Последствия этого наиболее ярко отразились в судьбе народностей, чей характер мировосприятия близок к детскому, – например, северных народов России. Когда цивилизация отняла у них традиции, анимистическое мировоззрение, возможность беседовать с духами предков – на смену пришел практически стопроцентный алкоголизм» (Д.С. Рождественский, «Иллюзия и рождение реальности», http://russia.ecpp.org/book/export/html/59).
Самая же ужасная картина имеет место в русскоязычных регионах России, заселенных после геноцида новгородцев и псковичей мерянами, потомкам которых испокон веков был присущ явно выраженный холопский менталитет. Социолог Маргарет Саттеруэйт о результатах обследования Псковской, Тверской и Новгородской областей, где неестественная смертность является рекордной в мире, сообщает следующее: «Алкоголизм, наркотики привели к деградации. Каждый раз, когда я посещаю их, я не нахожу половину деревень и половину молодежи из населённых пунктов. В средней картине судьба молодежи до наступления совершеннолетия такова: спиться, спьяну погибнуть в драке или автопроисшествии, сгореть, утонуть, быть задавленным или убитым пьяным собратом. Если этого не происходит, остаётся две вероятности: попасть в тюрьму или погибнуть от руки пьяного хирурга (случается при половине элементарных операций)» (Маргарет Саттеруэйт, «Назад дороги нет», «Эксперт» №23 (564), Ответы на комментарии, http://expert.ru/forum/expert-articles/1438/?cmt_page=21&page=21). «Среднестатистический россиянин потребляет 18 литров спирта в год. По заключению экспертов ООН, годовое потребление 8 литров спирта на душу населения приводит к серьёзной деградации населения» (http://installsoft.ru/viewtopic.php?f=429&t=6250). «И никто не возмущается, не протестует. Современное общество воспринимает это (употребление алкоголя), как норму. Многие ли замечают, что это уже не нормы человеческого общества, в котором слово человек (украинское «чоловiк»: чоло – чело – ум, вiк – более древнее значение – говорить, т.е. человек – говорящий ум) понимается в своем изначальном смысле. Это уже нормы человекообразного стада, потерявшего (пропившего) ум и вид человеческий. Почему процесс падения человеческого общества до уровня стада не заметен? Потому, что каждый новорождённый человек попадает в давно сложившуюся и чётко регламентированную систему ложных стереотипов, «заботливо» созданных и укрепляемых в социуме одной из его «богоизбранных» прослоек» (Валерий Фомин, «Мы пропиваем сотни лет своей жизни!», http://eliseeva-eliseeva.blogspot.com/2011/04/01-2011.html). «Конечно, наше пьянство обычно переходит в свинство. Но и свинство есть наша национальная черта. Пьянство без свинства – это вовсе не пьянство, а выпивка в западном стиле. Или грузинство. Русский человек пьянствует именно для того, чтобы впасть в свинство и учинить свинство. Выпивка предполагает выбор компании, душевное состояние и прочее. Пьянство ничего не предполагает. Пьянство – это когда попало, где попало, что попало, с кем попало, о чем попало. Это – основа для всего прочего: и для компании, и для душевной близости, и для любви, и для дружбы...» (Александр Зиновьев, «Иди на Голгофу», Мюнхен, июль 1986г., http://lib.com.ru/Moshkov1/PROZA/ZINOWXEW/golgofa.html).
Синонимом слова тяжело в русском языке является слово трудно, что тоже не удивительно. Труд у россиян в тягость и не является ценностью. «Для православных труд есть наказание за грехи. А у протестантов труд – мерило оценки человеческой добродетели и посмертной участи человека. Если у протестантов накопленное богатство есть показатель благодати Божьей, то у россиян показатель святости – нищета» (Николай Кофырин, «Как живут финны», http://www.liveinternet.ru/users/1287574/post147518415/). К тому же, историк Василий Ключевский вообще полагал, что «нищенство считалось в древней Руси не экономическим бременем для народа, не язвой общественного порядка, а одним из главных средств нравственного воспитания народа...» («Добрые люди Древней Руси», http://krotov.info/lib_sec/11_k/klyu/chevsky_11.htm). Нищета и прозябание – это, именно, тот образ жизни, который влачит в настоящее время большинство русскоязычного населения. И он является, согласно русскому языку, даже и не животным (скотским), а растительным образом жизни. Первоначально слово «прозябать» означало «проростать», «произростать» и не имело никакой отрицательной коннотации, пока его не стали использовать преимущественно в переносном негативном смысле: «Так, у П. А. Вяземского в «Очерках Карлсбада» производное наречие «прозябательно» звучит ироническим синонимом слова «растительно»: «Жизнь в Карлсбаде беззаботно льется тихим ручейком; прозябательно, животно, по-Карлсбадски здесь живем». Ироническая экспрессия резко меняет и смысловые очертания слова. В слове «прозябать» все более стушевывается старое прямое значение «произрастать, расти», а выступает переносное «вести растительную жизнь, лишенную глубокого внутреннего духовного содержания, осмысленной цели». Этот новый оттенок ярко выступает уже в литературных стилях 20—30-х годов XIX в… У А. Н. Вульфа в Дневнике (15 ноября 1829г.): «Тягостно мыслящему существу прозябать бесполезно, без цели» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/prozjabat.html). Однако, в подсознании русскоязычного человека, очевидно, так и сохранилось лишь не переосмысленное значение слова «прозябать» и, поэтому-то такой примитивный образ жизни и является для него комфортным: «Россия выдержит громадные бедствия... Русские приучили себя к нищете – не то, что народы Запада; они могут жить и работать при условиях, которые нам покажутся нестерпимыми…» (Бертран Рассел).
На церковнославянском языке слово «троудъ» («труд») означает, прежде всего, болезнь, боль, боли, болесть, хворь, хворость, хвороба, недуг, недужина, немощь или немочь, немогута, скорбь, хиль, хилина, вообще нездоровье (Владимир Даль, «Словарь живого великорусского языка», http://poliglos.info/dict.php?who=dal&rus=%F2%F0%F3%E4). Аналогично, и на чешском, и на словацком языках слово «trud» тоже означает своего рода кожное заболевание – прыщ, пупырышек. Очевидно, рассматривание болезненного состояния человека, как тяжелого и стало причиной отождествления смысла слов «трудный» и «тяжелый» в некоторых частных случаях их использования. На древнерусском языке слово «трудъ» означает труд, работа, рвение, забота, страдание, скорбь (Фасмер). Наиболее же близким по смыслу к русскому слову «труд» является польское слово «trud», означающее «ciężka praca» (пол.), «важка праця» (укр.), тяжелый труд (рус.). Но ведь тогда получается, что на русском языке – это то же самое, что сказать «масло масляное», а любовь не к посильной, а к тяжелой работе – трудолюбие, вообще, может рассматриваться, как своего рода мазохизм. Как видим, слово труд в русском языке имеет лишь негативную эмоциональную коннотацию. Аналогичного ему слова, обладающего позитивной коннотацией, в этом языке просто нет. А это значит, что за нерадивое отношение русскоязычного населения к труду ответственен в первую очередь сам русский язык. И никакие ни агитации, ни воспитательные меры не помогут избавиться от такого отношения к труду, пока в русском языке не появится соответствующее ему слово с позитивной эмоциональной коннотацией. А ведь-то и производное от слова «труд» слово «трутень», на церковнославянском языке означающее всего лишь немощный (в смысле немогущий заготавливать мед), вообще является синонимом слов «бездельник» и «тунеядец». И наше подсознание неизбежно вырабатывает соответствующую этой лексической связи амбивалентную эмоциональную реакцию, несмотря на то, что мы и не обращаем внимание на родственность этих концептов, имеющих, на самом деле, не одну и ту же «внутреннюю форму, обычно вовсе не осознаваемую, запечатленную во внешней – словесной форме» (Юрий Степанов, «Словарь русской культуры. Опыт исследования: Концепт», М.: Школа «Языки русской культуры», 1997, с. 40-76, http://philologos.narod.ru/concept/stepanov-concept.htm). Какое же тогда может быть положительное отношение к труду при такой энантиосемичности (лексической «шизофрении»)? И, ведь, – это же сплошь и рядом. «Так, в рассказах В. Шукшина, воплощающих народно-речевую стихию, глагол бурлачить со стандартным значением «заниматься исключительно тяжелой физической работой» представлен с полярной семантикой «чудить», «дурака валять». Ср.: «…хоть гори все вокруг синим огнем – он в воскресенье наденет черные плисовые штаны… и пойдет по деревне – просто так, бурлачить» (В. М. Шукшин, «Гринька Малюгин»). В контрастные отношения вступают семы глагола бурлачить «работать» («+») и «бездельничать» («–»)» (Люция Махмутова, «Основные типы энантиосемии в современном русском языке», www.ksu.ru/uni/sank/db/filebase/files/779.doc). А вот «бурлацкое» выражение «тянуть лямку» так и осталось нарицательным обозначением тяжелого труда. «J. Kalima (Die ostseefinnischen Lehnwörter in Russischen, Helsinki, 1919. С. 158–159) сопоставляет слово «лямка» с финским словом «lämsä» – лассо. Для оправдания этого сопоставления приходится предполагать морфологическое переразложение: из «lämsä» образовалось слово «лямец», параллельно с которым уже возникло с суффиксом -ка «лямка». В украинский язык слово перешло из великорусских говоров. Польск. «lamiec» – из белорусок., польск. «lamka» – из украинского (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/tjanut_ljamku.html).
«...Технически примитивный труд деревни неимоверно тяжел, крестьянство называет его «страда» от глагола «страдать» (Максим Горький, «О русском крестьянстве», Берлин, 1921, 29, http://sadsvt.narod.ru/gorky.html). «И это накладывает отпечаток на отношение к труду, он у нас воспринимается либо как страдание, а выполняющие грязную, не престижную работу выглядят героями-мучениками. Либо как неудача. А много работающий – как дурак, лох, человек, на котором воду возят. Самая желанная участь у нас быть барином, а труд часто воспринимается как проклятие. Крепостное право задает у нас в культуре и социальную дистанцию – человек ассоциируется с его положением, его статус прибит к нему гвоздем. И все, ты уже кость белая. Все это остается и передается у нас со времен крепостного права через службу. Через работу. Через учебу. Такое историческое наследование. И оно всюду. В больницу пойдешь, в школу, оно всюду разлито. Не хочу сказать, что оно роковое, но оно есть» (филолог Георгий Хазагеров: http://www.rg.ru/2011/02/18/kpravo.html). «Есть у русского человека враг, непримиримый, опасный враг, не будь которого, он был бы исполином. Враг этот – лень, или, лучше сказать, болезненное усыпление, одолевающее русского. Много мыслей, не сопровождаемых воплощением, уже у нас погибло бесплодно. Помните вечно, что всякая втуне потраченная минута здесь неумолимо спросится там, и лучше не родиться, чем побледнеть перед этим страшным упреком» (Николай Гоголь, Письмо к К.С. Аксакову, март 1841, Рим, http://feb-web.ru/feb/gogol/texts/ps0/psb/psb-3372.htm). И поэтому-то ни сколь не удивительно, что «только русские с их нежеланием работать могли назвать включатели выключателями» (Александр Арефьев, «Мудрость с улыбкой», http://samlib.ru/a/arefxew_a_w/mudrostxsulybkojtom2-2.shtml) и лишь у них – как только заканчиваются временные трудности, так сразу же наступают трудные времена.
Слово «расписание» (укр. «розклад») отражает не суть предмета, а лишь письменную форму его представления и, тем самым, результат работы по его составлению фактически не является главной ее сущностью. Это весьма красноречиво подтверждает вывод лингвопсихологов о том, что, если у англичан в работе главным является результат, а у немцев – старательность (прилежание), то у русских главным является всего лишь желание работать (очевидно, по причине преимущественного отсутствия его): «Этнокультурные различия в представлении отношения к труду на материале английского, немецкого и русского языков сводятся не к наличию и отсутствию тех или иных признаков, а к своеобразной признаковой комбинации и частотности признаков. Так, идея прилежности в русском языке связана с умственным трудом, прежде всего, с учением (английское «diligent» не ассоциируется только с учебой и предполагает постоянные, а не разовые усилия). В русском языке осуждается халтурная, небрежная работа в ином ключе по сравнению с английским и немецким: в русском языке «он халтурит» означает «он не хочет делать качественно (работа выполняется попутно и поэтому небрежно), а мог бы», т.е. он не желает работать старательно, добросовестно. Осуждается плохая мотивация. В английском языке на первый план выходит идея неумелого труда (осуждается дилетант и шарлатан, т.е. тот, кто не умеет делать, а берется; прежде всего, это относится к представителям творческих профессий). Следовательно, подчеркивается низкая результативность работы. Эффективная работа предполагает сосредоточенность на деле. Английское «businesslike» несет положительную оценку, в то время как русское «деловой» имеет амбивалентную оценочную коннотацию, особенно в современной разговорной речи: «Деловой какой!» Отрицательная ассоциация данного слова (и соответствующего признака) вытекает из поведения человека, ставящего дело на первый план, а поддержание хороших отношений с людьми в общении – на второй план. Признавая важность результата, носители русской культуры, как видим, уделяют большое внимание процессу и особенно мотивации труда. В русских пословицах мы находим известные речения «Дурака работа любит», «Работа – не волк, в лес не убежит», «От работы кони дохнут», в английском и немецком таких пословиц не встретилось, и это можно объяснить исторически: степень внешнего принуждения для трудящегося в России была очень высокой по сравнению с другими странами. Именно поэтому для жителей Западной Европы существенны утилитарные признаки результативности труда (работаем для себя и на себя), а для России – этические признаки уважительного отношения к труду и трудящемуся человеку (не случайны этимологические ассоциации «труд – страдание», «работа – рабство»). Концепт «труд» анализируется в работах целого ряда исследователей (Гоннова, 1997; Кормакова, 1999; Токарев, 2000; Феоктистова, Ермолаева, 2000; Иванова, Самохина, 2002), поскольку отношение к труду позволяет раскрыть систему общественных отношений и, тем самым, базовые ценности общества» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm).
Кроме старательности для немцев характерны также аккуратность, пунктуальность и скрупулёзность (тщательность) выполнения работы. Характерно ли это для русскоязычного населения? На этот вопрос может дать ответ сам русский язык. Все эти черты характера исполнителя работы емко охвачены русским словом дотошность. Хотя оно и является калькой с немецкого слова «пунктуальный», однако связанная с ним народная мудрость весьма красноречива: «До тошноты дотошна ты». И, конечно же, не случайно и то, что: «Русская женщина часто говорит больше, чем делает, но делает всегда то, что желает» (Адольф Шарль Адан). Поэтому следовало бы прислушаться, наконец-то, к пожеланиям Максима Горького, Айдара Халима и Александра Солженицына: «Нам необходимо учиться и особенно нужно выучиться любви к труду, пониманию его спасительности... Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, споенный водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и, в то же время, непонятно добродушный – в конце концов – это талантливый народ» (Максим Горький, «Несвоевременные мысли», http://www.pseudology.org/NM/02.htm); «Народ должен сам себе поставить верный диагноз. Диагноз своей болезни! Русский боится этого диагноза. Он ищет оправдание. Причем почти всегда следствие выдает за причину, допустим, что русский мужик должен был прибить гвоздь к доске в одиннадцать часов светового дня. А он не только не прибил, но и вовсе не пришел. Причина ясна – кто-то гвоздь или молоток стащил, транспорта не было, шел дождь, снег, похмель мучила и тому подобное. Русский мужик все-таки не научился работать покладисто, как немец, англичанин, китаец или татарин» (Айдар Халим, «Этот непобедимый чеченец», http://rko.marsho.net/articl/halim1.htm); «Равномерной методичности, настойчивости, внутренней дисциплины – болезненнее всего не хватает русскому характеру, это, может быть, главный наш порок. (Уж не опускаемся здесь до расчеловечения – безоглядного распущенного пьянства.) Мы часто не собраны всей нашей волей к действенному стержню. Да и самой-то воли порой не хватает (Александр Солженицын, «Россия в обвале. // Быть ли нам, русским?», http://rl-online.ru/articles/2-04/425.html). Как видим, в русском языке «работать на совесть» для большинства россиян означает «работать на какого-то дядю» по имени «совесть», а не на себя. Поэтому-то: «Если русский усердно работает, то не для того чтобы создать качественный продукт, а чтобы побыстрее отделаться от работы» (Мысли о России, http://www.tatforum.info/forum/lofiversion/index.php/t4192.html).






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)