ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 4

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




«В норме адекватный человек ориентируется в одинаковой степени, как на положительные, так и на отрицательные ценности – к одним притягивается, от других отталкивается. Негативист же видит в основном отрицательные, отталкиваемые ценности, т. е. только плохое. Вся жизнь его превращается в борьбу со злом. Он находится в мифе, что, мол, поборет очередные трудности и наступит счастье, а оно не наступает, поскольку бороться за счастье невозможно, за него не борются, к нему притягиваются. Потому максимум, чего может достигнуть негативист – нулевого состояния, отсутствия отрицательного, что не означает присутствия положительного. Именно в этом состояла одна из ошибок тоталитарных коммунистов – их парадигма вечно «бороться за светлое будущее» есть негативистский нонсенс. Борьба, какой бы она ни была героической, не является собственно созиданием чего-то положительного» (Юрий Кузнецов, «Несвобода лучше, чем свобода?», http://ideo.ru/slavery.html). Таким же негативизмом и абсурдом проникнуто и лицемерное утверждение: «Между тем гласность сама по себе есть завоевание социализма» (Евгений Евтушенко, «Притерпелость», Литературная газета, 11 мая 1988г., http://evartist.narod.ru/text8/16.htm#%D0%B7_04). Как видим, для русскоязычного человека достижение чего-либо особенно полезного – это завоевание. И вообще, он ничего не может достичь мирным путем. Ему всего непременно нужно, именно, добиваться. А это значит, что вся его жизнь превращена в сплошную битву за удовлетворение все новых и новых своих потребностей. И отказаться то от этой непрестанной битвы можно лишь, смирившись со своим нищенским существованием. Таким образом, именно, русский язык ответственен за формирование в подсознании русскоязычного человека бессознательных психических установок, провоцирующих его на постоянную агрессивность, недоброжелательность и неприветливость: «Если вы улыбаетесь в общественных местах, то, согласно российской культуре, вы идиот, поэтому в метро должны стоять с взглядом, выражающим угрюмость или крайнюю степень агрессии» (Фрэнк Хансельман, Голландия – Испания, http://www.liveinternet.ru/users/2825056/post156122627/). Если же русскоязычный человек так и не смог добиться (укр. домогтися) чего-либо очень важного для себя, то у него неизбежно возникает психическое недомогание (депрессия). Особая распространенность этого вида болезненного состояния в русскоязычном обществе сделала слово «недомогание» нарицательным. Недомоганием в России стали называть любое и не психическое (соматическое) болезненное состояние человека. И это, ведь хорошо согласуется с тем, что в русскоязычном обществе многие и соматические (телесные) заболевания являются следствием весьма высокой нервозности образа жизни: «Самое главное правило в борьбе с болезнями на нервной почве – держать эмоции под контролем, научиться понимать и принимать действительность такой, какая она есть, перестать быть наблюдателем жизни и радоваться каждому ее мгновению, пытаться в любой, даже трудной ситуации искать выход и стремиться к обширным знаниям. Последнее особенно важно, потому что именно интеллект порой помогает решить запутанную проблему, снять нервное перенапряжение» (Надежда Осьминина, «Болезни на нервной почве», http://zdravyshka.ru/Lechenie-narodnymi-sredstvami/Bolezni-psihicheskie/bolezni-na-nervnoj-pochve.html). К сожалению, и этот благой совет абсолютно бесполезен для инфантильного русскоязычного человека. Ведь человек с детской психикой принципиально не в состоянии управлять своими эмоциями, да и интеллекта у него для этого порой не хватает. Так уж распорядилась природа. Дети всегда были и будут более эмоциональными и капризными, чем волевые взрослые люди. Своей же инфантильности, слабоволию, неумению управлять своими эмоциями и многим другим своим порокам русскоязычный человек обязан, именно, порочной «языковой картине мира».
«Очень характеризует русскоязычного человека и его отношение к труду, особенно, – фраза «фронт работ» (укр. «обсяг робіт», – П.Д.). Из нее можно вывести, что работа для русских людей – нечто враждебное, противное а, следовательно, и – нечто, с чем нужно как можно быстрее покончить, разделаться. Работа для русского – война, а не созидательное творение» (Мысли о России, http://www.tatforum.info/forum/lofiversion/index.php/t4192.html). Да и сами-то слова «разделаться» и «отделаться», ведь означают избавиться от дела (работы) и, следовательно, формируют в подсознании негативную морально-психическую установку по отношению к любому делу: «При смешении свободных и фразеологически связанных значений неизбежны подмены семантических характеристик отдельного слова описанием общего смысла тех фраз, в которые входит это слово. Например, в словаре под ред. Д.Н. Ушакова одно из предполагаемых трех значений разговорного слова «отделаться» характеризуется так: «испытать что-нибудь незначительное вместо большой беды, неприятности» (При катастрофе отделаться испугом; Отделаться царапиной; Дешево отделался). Но глагол отделаться вовсе не выражает значения «испытать, перенести что-нибудь незначительное»; он здесь значит «избавиться, ограничившись чем-нибудь». Неясно, почему другое значение того же слова, тоже признанное за самостоятельное, определяется так: «не желая выполнить всего, что надо, ограничиться чем-нибудь (немногим, несущественным)»: Отделаться пустым обещанием; Отделаться пятью рублями. И тут определяется не значение самого слова, а общий смысл подобранных примеров» (Виктор Виноградов, «Основные типы лексических значений слова», Избр. тр. Лексикология и лексикография, М., 1977, С. 162-189, http://www.philology.ru/linguistics2/vinogradov-77a.htm); «В этом подневольном, нелюбимом труде обломовщина выражается в том, что работу свою такой Обломов исполняет «кое-как», небрежно, лишь бы сбросить ее с плеч долой. Русские иногда сами говорят о себе: «Мы – кое-каки». Повинуясь чувству долга, русский человек часто вырабатывает в себе способность выполнять обязательную работу добросовестно и точно, но какой-либо аспект обломовщины в нем остается, например, в том, что он ленится выполнять работу, желательную, но не строго обязательную. У многих людей есть, например, такая частичная обломовщина, которую можно назвать словами «эпистолярная абулия», т. е. безволие в отношении писания писем. Частичная обломовщина выражается у русских людей в небрежности, неточности, неряшливости, опаздывании на собрания, в театр, на условленные встречи. Богато одаренные русские люди нередко ограничиваются только оригинальным замыслом, только планом какой-либо работы, не доводя ее до осуществления» (Николай Лосский, «Условие абсолютного добра // Основы этики», http://rudocs.exdat.com/docs/index-177378.html?page=15).
Нерадивое отношение русскоязычного населения к работе и к «добровольно-принудительному» труду подтверждается очень значительным количеством соответствующих русских пословиц и весьма красноречиво выражено в них: «Работа не волк, в лес не убежит»; «Дело не малина, в лето не опадет. Дело не голуби, не разлетятся»; «Всех дел не переделаешь. Нашей работы не переработаешь»; «Была бы охота, а впереди еще много работы»; «У Бога дней впереди много: наработаемся»; «Без погулки день потеряешь, не воротишь, а работа всегда перед тобой»; «Пошел бы журавль в мерщики, так не берут, а в молотильщики не хочется»; «От работы кони дохнут»; «От работы не будешь богат, а будешь горбат»; «И с топора не богатеют, а горбатеют»; «Ретивая лошадка недолго живет»; «На работу позадь последних, на еду наперед первых»; «Пилось бы да елось, да работа на ум не шла»; «Не наше дело горшки лепить, а наше дело горшки колотить»; «Не наше дело тесать да гладить, а наше дело готовое владить»; «Работа молчит, а плеча кряхтят»; «Были б хлеб да одежа, так и ел бы лежа»; «Лень прежде нас родилась. Лень старше нас»; «Я еще в пеленках, а лень моя была уж с теленка»; «Праздники памятны, а будни забывчивы»; «Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем»; «Сыт да богат, не хочу работать, а дети будут – сами добудут»; «Кто пьет, тот и спит; а кто спит, не грешит»; «Кто долго спит, тому Бог простит»; «Хорошо бы орать да рук не марать»; «Нам бы так пахать, чтоб мозолей не набивать».
К тому же, и некоторые из тех пословиц, которые, казалось бы, призывают к сознательному отношению к труду, на самом деле, имеют совершенно иной смысл. Проанализируем, например, пословицу: «Упорство и труд всё перетрут». Если хорошо вдуматься в смысл этой пословицы, то неизбежно возникают вопросы: «Неужели, в самом деле, упорство и труд в русскоязычном обществе направлены преимущественно на разрушение, а не на созидание, и почему же всё обязательно должно быть перетерто в порошок или же, вообще, превращено «в пух и в прах?» Ведь, даже из перетертого в муку зерна колоски уже не прорастут из-за буквального «умерщвления» его.
Оказывается, слово «упорство» в любом естественно сложившемся языке, никоим образом, не должно было бы стать синонимом слова «настойчивость». Ведь, аналогично словам «упертість» (укр.), «упористост» (болг.), «упорность» (серб.) и «upor» (пол.), это слово происходит от слов «упор», «упирать» (Даль), «переть» (Фасмер). И, следовательно, формально оно должно быть синонимом слова «упрямство», которому-то строго и соответствуют все названные здесь славянские слова. Это подобно тому, что синонимами являются и русские слова «упёртый» и «упрямый». И, действительно, если скотина уперлась рогом во что-нибудь, то ее уже не заставишь и сдвинуться с места. Да и, «если русский человек решил ничего не делать – его ничем не остановить» (Стас Янковский, http://www.diary.ru/~quotes/p123991754.htm). Упорство же в нежелании что-либо предпринимать (в «ничего неделании») это ведь ни что иное, как терпение достигнутого – как правило, нищеты в русскоязычном обществе. Поэтому-то рассматриваемая нами пословица известна и в такой словесной форме: «Терпение и труд всё перетрут». И, очевидно, смысл ее, заложенный в древнерусском языке, изначально был иным: «Терпение (упрямство или же, что одно и то же, упорство в бездеятельности) и страдание (нерадивый труд, который лишь в тягость) всё превратят в прах». То, что – это именно так, убедительно подтверждает, как многовековая история Российской империи, так и история ее преемника Советского Союза. Поэтому и не стоит удивляться тому, что: «В России нет средних талантов, простых мастеров, а есть одинокие гении и миллионы никуда не годных людей. Гении ничего не могут сделать, потому что не имеют подмастерьев, а с миллионами ничего нельзя сделать, потому что у них нет мастеров. Первые бесполезны, потому что их слишком мало; вторые беспомощны, потому что их слишком много» (Василий Ключевский, из Тетради с афоризмами, 1891г., http://www.studia-vasin.ru/kluchevskii%2B%2B%2B.htm).
Как видим, русский язык «консервирует» рабское нерадивое отношение к труду и, тем самым, не только не мотивирует избавление трудящихся от своего холопского (рабского) менталитета, но и, наоборот, фактически является одним из самых ТРУДНО преодолимых препятствий на пути к этому избавлению. То, что – это именно так, красноречиво подтверждает монолог обрусевшего этнического немца, которому более комфортно общаться на русском языке, несмотря на то, что он владеет в совершенстве и своим родным немецким языком: «И тут я услышал прямо-таки трагический монолог, суть которого состояла в жалобах на проклятое капиталистическое общество, и, прежде всего, на бездушных немцев (говоривший это был, как я заметил выше, немец, предпочитавший говорить со мной по-русски), которые это общество создали и поддерживают. «Не хочу я больше работать на хозяина-эксплуататора», – развивал он свои «прогрессивные марксистско-ленинские» идеи. Я высказал ему глубокое сочувствие, добавив, что могу как-то облегчить его тяжелое материальное положение. «Какое там «тяжелое»! – возразил он. – Вот дом купил, «Мерседес», с женой на Мальорке отдыхал». Я поинтересовался, что же он оставил в Караганде. Оказывается, он жил с семьей в бараке, ездил на работу в переполненном автобусе, нигде, кроме Минеральных Вод, не бывал, зарплаты никогда не хватало до очередной получки. Я вынужден был попросить, чтобы он разъяснил мне свою ненависть к стране капитала. Отвечая, он буквально проливал слезы: «Так ведь здесь же нужно вкалывать! Стоят мастера-гады и не дают даже перекура сделать. То ли дело у нас в Караганде: поработаешь часок-другой, потом с ребятами на заводском дворе посидишь летом на солнышке, поговоришь. Так ведь это настоящие люди, русские, не какие-то там немцы! Немец стоит за станком, молчит, пилит. А как обеденный перерыв, промямлит свое «мальцайт», после перерыва опять к станку – и как бы и тебя заставляет: поговорить-то не с кем! А кончился рабочий день – садятся немцы в свои машины и к женам. То ли дело у нас в Караганде: после работы пивка выпьешь, а может, и чего покрепче, потреплешься. Ах, какая была у меня в Союзе жизнь!» – вздыхал он» (Герман Андреев, «Обретение нормы», Новый мир, 1994, №2, http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1994/2/andreev-pr.html). Как видим, нерадивое отношение к труду характерно большинству русскоязычных людей, независимо от их этнического происхождения.
Русскоязычного человека весьма сложно убедить в том, что нужно добросовестно трудиться именно для повышения уровня его же благосостояния. Слово «нужно» в его подсознании неизбежно ассоциируется со словами «принуждение» и «нужда», соответствующими насилию и нищете: «Нужный отчасти потеряло в современном употреблении значение коренное. Мы употребляем слова эти как синоним «надобный, должный, необходимый», не подразумевая при этом понуждающей силы; в языке древних летописей эта сила неразрывно соединялась с значением слова «нужный»; отсюда – «нужная смерть» значило «насильственная смерть» (ср. в «Опыте обл. влкр. сл.» значения слова «нужный»: «1) Бедный, голодный, неурожайный. «Нужный год». Арханг. Мез. Шенк. Новгор. Тихв. 2) «Больной» (Олон.)» (с. 130)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/nudnij.html). Поэтому-то у русскоязычного человека и существует стойкая негативная морально-психическая установка по отношению к добросовестному труду. Он твердо убежден в том, что его добросовестный (добровольно-принудительный) труд нужен отнюдь не ему самому, а лишь его работодателю и государственным чиновникам, паразитирующим в обществе. Вот к чему приводит потеря коренных значений и извращение смысла слов в русском языке.
Никакой труд русскоязычному человеку принципиально не может приносить радость. Он для него лишь повинность или же крайняя необходимость. Единственная работа, которую согласно русскому языку охотно выполняет русскоязычное население, – это охота (укр. «мисливство») на диких животных. Однако и это, очевидно, имеет место лишь благодаря тому, что в настоящее время охота из «добывания средств к существованию и к процветанию» превратилась у него лишь в не требующую приложения особых усилий забаву: «Первоначальное значение слова «охота» – «желание, радость, веселье» – указывает на то, что перенос этого слова на «лов», на «охоту» произошел в той социальной среде, где охота была не промыслом, а забавой. Взгляд на охоту как на забаву встречается и в старых памятниках, где она называется тешью, утехой или утешением (Аристов, II, 5, прим. 10; 9, прим. 20; Полн. собр. русск. летописей, IX, 159; «Рус. времянник», М., 1820, 1, 289; Рыбников, 4, 157; Виктор Виноградов, «История слов», http://www.wordhist.ru/ohota.html). А не способствует ли отсутствию возможности процветать (укр. «квітнути») русскоязычному населению то, что древнерусское народное и украинское слово «цвісти» означает для подсознания, на самом деле, не процветать в смысле успешно развиваться, а лишь покрываться плесенью (укр. «цвіллю») и, следовательно, наоборот, приходить в негодность?: «Цвиль, цвель – плесень, гнилой обмет, зеленый нарост на вещах, припасах, от сырости, гнили» (Владимир Даль, «Словарь живого великорусского языка»); «Хлеб уже начал цвести ...» (Бертольд Брехт, «Мамаша Кураж и ее дети», http://www.1kessay.ru/brief/150.htm). Возможно, поэтому-то и Советский Союз оказался пустоцветом, несмотря на свое весьма «буйное цветение – процветание». Не хотелось бы, конечно же, чтобы дальнейшее «русское процветание» дало такие же «плоды» и для современной России: «Россия – это такой ржавеющий «Титаник». Представьте себе, что в 1913 году он избежал столкновения с айсбергом и с тех пор плавает. И он ржавеет. С ним ничего не делают, не ремонтируют, просто ржавеет и ржавеет. Мы знаем, чем это закончится. Но мы не знаем, когда это произойдет. В принципе, он может еще долго так плавать. Может, два года, может, двадцать два. Или сто двадцать два! Но в любом случае его судьба понятна…» (Известный экономист, директор Института по макроэкономическим исследованиям Высшей школы экономики Сергей Алексашенко, «Россия – это ржавеющий «Титаник», его судьба понятна», http://svpressa.ru/society/article/42145/); «Россия есть конечный сток исторических миссий... Мы имеем дело с уникальной страной, которая не обсуждает ни одну свою проблему... Теоретически Россия может прекратиться, чтобы восстановиться через 10, 20, 100 лет. Когда сброд пройдет переобучение...» (Российский политолог Глеб Павловский, http://www.compromat.ru/main/pavlovskiy/a.htm); «Россия как государство русских не имеет исторической перспективы» (Экс-премьер России Егор Гайдар, http://www.hrono.ru/biograf/bio_g/gaydar_et.php). Неужели, в самом деле, русскоязычной России суждено лишь вечно «буйно процветать» в нищете и никогда не плодоносить? И, всё-таки, прав или же не прав Александр Солженицын, утверждая: «Нет на свете нации более презренной, более покинутой, более чуждой и ненужной, чем русская» («Архипелаг ГУЛаг», Том 2, часть 3; http://www.solzhenicyn.ru/modules/pages/Citaty.html)?
Да и как же можно ожидать нечто иное? Ведь в русском языке, вообще, отсутствует понятие, адекватное укр. «хазяйновита людина» («хазяйлива людина», соотв. англ. «house» – дом, семья, род) – человек, успешно ведущий собственное хозяйство (укр. «господарство»). Русское «хозяин» (соотв. сорани «hoz» – племя, народ; чув. «χоźа», «χuźа» – хозяин; тур. «χоdžа» – учитель, хозяин) – это прежде всего собственник чего-либо (например, хозяин производства). Хозяйственниками же обычно называют управленцев, не связывая это с результативностью их деятельности. Поэтому-то всегда и требуется уточнение – плохой это или же хороший хозяйственник. К тому же русский язык буквально уравнивает хозяйственного человека с хозяйственным инструментом. А именно, если инструмент является объектом хозяйственной деятельности, то человек является отнюдь не хозяином производимого продукта, а всего лишь субъектом данной хозяйственной деятельности. И, следовательно, в лучшем случае он является субъектом, не отлынивающим злостно от этой своей деятельности: «Человек есть хозяйственный деятель не только как индивидуальное существо, но и как родовое» (Сергей Булгаков, «Православие и хозяйственная жизнь», http://azbyka.ru/religii/konfessii/bulgakov_ocherki_ucheniya_pravoslavnoy_tserkvi_22-all.shtml). Смысл же, вкладываемый сейчас в слово «хозяйственность» не соответствует внутренней форме этого слова, и поэтому-то подсознание и не вырабатывает никаких внутренних побуждений и установок на успешное (рациональное и умелое) ведение хозяйства. Ведь, русскоязычный человек так до сих пор и не способен осознать то, что он может действительно (а не лишь декларативно) быть хозяином и, следовательно, слово «хозяин» так и продолжает иметь для него преимущественно негативную коннотацию. И это вполне понятно, так как крепостные крестьяне и советские люди никогда на самом то деле и не были хозяевами не только чего-либо, способного приносить прибыль, и результатов своего труда, но даже и своей судьбы. Ведь, всё существенное (не мизерное личное) в действительности принадлежало их хозяевам – господам (барам) или же номенклатурным чиновникам, распоряжавшимся не только результатами труда, но и судьбами людей.
В отличие от своих господ, ведущих по устоявшемуся в обществе мнению беззаботный образ жизни, крестьянам приходилось постоянно хлопотать по хозяйству: «…Хлопотать о чем, заботиться, стараться, беспокоиться и настаивать, просить, торопить. Всяк хлопочет, себе добра хочет. Сосчитать, чтоб после не хлопотать. Он в город уехал, хлопочет в суде. Хлопотать об определении сына в корпус. Она на кухне, хлопочет по хозяйству…» (Словарь Даля, http://slovco.ru/dal/h/HLOPOTYI-5514.html). Но с другой стороны и господам то приходилось постоянно опекать, как малышей (укр. «хлоп’ят»), своих инфантильных крестьян (холопов): «Люди холопского звания – Сущие псы иногда: Чем тяжелей наказания, Тем им милей господа» (Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»); «Вот приедет барин: будет землемерам! – Думают крестьяне. – Скажет барин слово – И землицу нашу отдадут нам снова» (Николай Некрасов, «Забытая деревня», http://ilibrary.ru/text/1253/p.1/index.html); «Какой-то знатный помещик хотел продать свое имение. Крестьяне отправили к нему старейших из деревни, которые, упав на колени, со слезами молили его не продавать их. «Я должен, – ответил помещик, – я не хочу – это противоречит моим правилам – повышать оброк, который платят мне крестьяне, и я недостаточно богат, чтобы сохранить за собой имение, которое мне ничего не приносит». «Если только в этом дело, – сказали крестьяне, – то мы сами достаточно богаты, чтобы остаться у вас». И они тотчас удвоили оброк, который с незапамятных времен выплачивали своему господину» (Маркиз Астольф де Кюстин, ««Россия в 1839г.»», http://historic.ru/books/item/f00/s00/z0000088/st006.shtml). Потому-то в русском языке слово «холоп», изначально могло означать, как того, кто хлопочет о чем-то (а, возможно, как и в других славянских языках, – также и земледельца – крестьянина), так и того, над кем нужно постоянно хлопотать. Но, как бы там ни было, окончательно оно приобрело (возможно, и не без влияния укр. «хлоп’я») смысл добровольного раба. Ведь для населения Московии холопский (рабский) образ жизни стал, в конце концов, вполне комфортным: «Рабство может унизить людей до того, что они начинают любить его» (Люк де Клапье Вовенарг); «…большинство не готово принять реальность, а многие настолько отравлены и так безнадёжно зависимы от Системы, что будут драться за неё» (Морфеус – герой фильма «Матрица»); «Горе народу, которого рабство не смогло унизить, – он создан быть рабом» (Петр Чаадаев, http://krotov.info/libr_min/from_1/0019_2.html); «Долгое рабство – не случайная вещь. Оно, конечно, соответствует какому-то элементу национального характера. Этот элемент может быть поглощен, побежден другими его элементами. Но он может и победить» (Александр Герцен, «Московский панславизм и русский европеизм», 1855). И, ведь, победу этому элементу национального характера гарантировал, именно, русский язык вместе с формируемыми им инфантилизмом, безответственностью, лицемерием, лживостью, долготерпением и многими другими пороками русскоязычного общества: «Какие вещи для меня совершенно неприемлемы в России? Это бесконечное долготерпение. Это жажда сильной руки и нежелание самим решать что-либо. Нежелание брать на себя ответственность. И отсутствие веры, которое легко объясняется тем, что в течение очень долгого времени людям доказывали, что это бесполезно. Нельзя сказать, что это какое-то безразличие, просто есть ощущение, что каждый живет только для себя» (Владимир Познер, http://vladimirpozner.ru/?p=3492).
Слово врать (вьрати / варити) в старославянском языке означало говорить, ворчать, заговаривать и не имело того негативного смысла, который оно приобрело сначала в русском языке, а позже через него и в сербском языке: «Рудименты одной из более давних кризисных эпох российской истории проглядывают в слове «врать», первоначально означавшем – «произносить слова», «говорить». Более всего этот первоначальный смысл сохранился в слове «врач», которым некогда называли человека, умевшего лечить словом, например, заговаривать зубы. …В ту же кризисную эпоху слово «врать» приобрело смысл «лгать», а выражения, в которые оно входило, – новые значения. Так, выражение: «Ври, ври, да не завирайся», – первоначально означало: «Не говори лишнего» (Валентин Рабинович, «Седьмое чувство», http://www.pseudology.org/Rabinovich_VI/Sedmoe_Chuvstvo.htm). Очевидно, свой негативный смысл слово «врать» приобрело вследствие своего созвучия с мерянским словом, близким к медв., кондоп. «вирaть», эст. «valeta» и фин. «valhe» – лгать и ложь, а также к эст. «vale» – неправильно: «Лексика севернорусских говоров, включая и говоры Карелии, с данными реликтовыми приставками (типа медв., кондоп. «вирaть» – лгать, говорить неправду; кондоп. «кaверзать» – сплетничать; пуд. «шавё́ровать» – говорить пустое, болтать – производные от исходного *ver – изгиб) в некоторой степени описана в сопоставлении с прибалтийско–финской» (Любовь Михайлова, «Этимологизация региональной лексики. Словообразовательный аспект», http://kizhi.karelia.ru/library/ryabinin-2003/82.html). И, ведь же, этот негативный смысл не смогла вытеснить даже используемая франкоязычной знатью лексема «vrai», означающая правду. От слова «врать» буквальный его смысл и соответствующая ему негативная бессознательная установка перешли и на слово «врач», первоначально означавшее – заклинатель, прорицатель и колдун. К тому же, преобладание в медицине не тех, кто имеет к ней призвание, а лишь презирающих физический труд, неизбежно привело и к низкому уровню знания врачей, получающих часто не заслуженно, а лишь на «халяву», не только «дополнительные вознаграждения», но и саму зарплату. Из-за всего этого многие пациенты и стали ставить под сомнение диагнозы врачей и часто называют их вралями. Не пора ли всё же вернуться русскому языку к словам «лекарь» и «лечебница»? Ведь и слово «больница» означает заведение, буквально предназначенное всего лишь для содержания больных, а не для их лечения. Может быть, лекари постепенно все же изменят свой менталитет и, в отличие от врачей, станут более сознательно и ответственно, а не формально относиться к своим обязанностям?
«Халявой раньше называлось голенище сапога. Нижняя часть сапога – головка изнашивалась куда быстрей, чем голенище – халява. Предприимчивые сапожники брали старые голенища и пришивали к ним новые головки. Такие сапоги – пришитые «на халяву» были намного дешевле новых» (http://x-torrents.org/forum/showthread.php?tid=51347). «В современном русском языке широко распространено жаргонное слово «халява», обозначающее нечто дармовое, бесплатное. Вместе с тем получить что-либо можно бесплатно, даром, с одной стороны, и без должных усилий, с другой стороны (сравним: «пить пиво на халяву» и «сдать экзамен на халяву»). Понятно, что между этими ситуациями есть связь, причем, в основу положена отрицательная оценка незаслуженного получения чего-либо (отсюда и «дармоед»). Распространяемые на презентациях бесплатные сувениры, обозначаемые по-английски «freebie», не содержат отрицательной оценки соответствующих ситуаций. Анализ русских разговорных оценочных обозначений работы, которая выполняется плохо (халтура, халява, лажа), показывает, что говорящий может использовать эти слова и их дериваты, говоря о том, что не заслуживает серьезного отношения: вообще халтурить, делать что-либо на халяву, гнать лажу нельзя, но в определенных ситуациях можно. Перевод этих выражений на английский затруднителен, поскольку отсутствует концепт, и поэтому требуются гораздо более резкие обозначения, коррелятами которых на русском языке являются грубые вульгаризмы с общей отрицательной оценкой» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm). «Исследуя проблему рабства, нужно со всей отчётливостью понимать, что для обладателя рабских тенденций мышления рабство комфортно, а свобода выглядит пугающе, сам переход на свободное динамичное существование весьма болезнен (в том числе и методом искусственной идеокоррекции), переоценка ценностей причиняет нравственные страдания. Рабство даёт привычную надёжность (пусть мифическую), ощущение стабильности (пусть временной), гарантии (пусть мизерные и мнимые), надежду на светлое будущее (пусть и неисполнимую). И ещё рабство освобождает от ответственности – перекладывает её на начальников, на Систему. Также мечта раба – халява, выслуженное незаработанное вознаграждение» (Юрий Кузнецов, «Несвобода лучше, чем свобода?», http://ideo.ru/slavery.html). «Одна баба сказала знакомой помещице, что ко мне крестьяне хорошо относятся, потому что я бедных «презираю». Конечно, я делал что мог, но тяжело сознание бездонности того, куда кладешь. Да, помещичья помощь крестьянину – это палка об одном конце, если можно так выразиться. Или скажем так: побуждение – одно, а результат – другое. С одной стороны, желание добра, а там – ничего, пустота. Все это ни к чему, и всегда я имел такое ощущение, что это с моей стороны откуп. Откупиться за невозможное, недостойное положение вещей. Но сказать, что я чувствовал ответственность за такое положение, никогда не скажу. Бездонность всякой помощи крестьянину тем определяется, что его интересует только – получить, он не понимает, что значит вложить. Когда понятие дохода заменяется понятием наживы, то один лишь шаг к тому, чтобы понятие наживы в свою очередь заменилось понятием мошенничества. Губительный принцип единовременного пособия въелся в крестьянина, сидит глубоко. Мошенничество – один из видов единовременности, и мошенничество для него – условие хозяйства. За сорок лет один только случай припоминаю, который могу назвать хозяйственной помощью, а не подачкой…» (Князь Сергей Волконский, «Мои воспоминания // Родина», http://dugward.ru/library/volkonskiy_m_s/volkonskiy_rodina.html). А ведь же, политика подачек – единовременных пособий так и сохранилась до сих пор в русскоязычном обществе и продолжает развращать его, внушая надежду на халяву.
В Московском улусе, как и вообще во всей Золотой Орде, христианство было арианского толка и, возможно, весьма близким к мусульманству. Во времена правления Рюриковичей Иисус Христос официально считался не богом а, подобно Мухаммеду, только пророком, и лишь после Смуты стал рассматриваться Богом-сыном. Поэтому-то Рюриковичи и вели свою родословную от Исуса Христа, что и было запечатлено на московских храмовых фресках, закрашенных позже с целью сокрытия этого прецедента (Владимир Карпец, «От Хлодвига к Рюрику. Путь царей», http://mesogaia-sarmatia.ru/karpets-meroving.htm). Однако простой люд фактически обожествлял, как Исуса Христа вместе со всеми святыми, с которыми отождествлялись прежние языческие божества, так и своего с царя: «В беседах с Москвитянами, наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом Польским и также приобресть свободу. Но Русские отвечали: «Вам дорога ваша воля, нам неволя… Если же сам государь поступит неправосудно, его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света» (Самуил Маскевич, «Дневник», 1594-1621, http://www.vostlit.info/Texts/rus12/Maskevic/frametext1.htm). «В некоторых районах России слово «монастырь» произносилось как «намастырь», что легко интерпретировать как «место, где творится намаз» (http://www.kievstyle.ru/study-785-12.html). Московские девицы подобно мусульманкам сидели в теремах, и религия им запрещала свободно, то есть без сопровождающих, перемещаться по городу: «Живёт моя зазноба в высоком терему; в высокий этот терем нет ходу никому…» (Сергей Рыскин, «Удалец»); «…мужчины не допускают женщин в свои беседы, не дозволяя им даже показываться в люди, кроме одной церкви… Комнаты для женщин строятся в задней части дома, и хотя есть к ним вход с двора по лестнице, но ключ хозяин держит у себя, так что, в женскую половину можно пройти только чрез его комнату. Из мужчин, не пускают туда никого, не исключая и домашних. Двор же, за комнатами женскими, обгораживается таким высоким палисадником, что разве птица перелетит чрез него. Здесь-то женщины прогуливаются…» (Самуил Маскевич, «Дневник», 1594-1621, http://www.vostlit.info/Texts/rus12/Maskevic/frametext1.htm). «Бытовые правила староверов близки к ортодоксальным иудейским и мусульманским. Например, покойника необходимо оплакать и схоронить в течение суток, как у мусульман. Староверы вообще спокойно относились к «татарскому Богу» Магомету: никаких религиозных выпадов не было. У русской и татарской религиозной культуры – надо полагать, архаического русского христианства и раннего мусульманства, – общие корни» (Дмитрий Калюжный, Ярослав Кеслер, «Забытая история Московии. От основания Москвы до Раскола», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/kalug/03.php). Поэтому-то, в Московском государстве первоначально выходным днем было не воскресенье, как у христиан, а пятница, как и во всех мусульманских странах: «Пятница некогда была свободным от работы, а потому базарным днём. Долгое время она была и днём исполнения различных торговых обязательств. В пятницу получали деньги и давали обещание привезти на следующей неделе заказанный товар. В пятницу получали товар и обещали в следующую пятницу отдать за него деньги. О нарушающих эти обещания и говорили, что у них «семь пятниц на неделе». Позже этот фразеологизм стали применять к людям, часто меняющим свои решения» (http://www.otrezal.ru/phraseological_dictionary/898.html). Если же Вам русскоязычный человек пообещает что-либо сделать утром, то можете не тешить себя напрасными надеждами и терпеливо ждать исполнения этого обещания в лучшем случае к полуночи следующего дня. Ведь для подсознания всех славяноязычных людей славянизм «утро» означает завтра (старослав. «оутръ», серб. «сутра», болг. «утре» и пол. «jutro», как и гр. «αύριο», – завтра) и, следовательно, при таком обещании совесть не будет тревожить их пока не завершится следующий день. Мечта же о «семи пятницах на одной неделе» в русском языке успешно воплотилась в самом слове «неделя». «Воскресенье раньше называлось «неделей», днем, когда «не делают», то есть выходным. Во многих славянских языках такое название сохранилось до сих пор» (http://x-torrents.org/forum/showthread.php?tid=51347). И если в украинском языке свободным от дел («діл») является лишь один из семи дней («неділя» – воскресенье), то русский язык навязывает работу «с прохладцей» или же «спустя рукава» на все семь дней (то есть на всю неделю) и провоцирует многих на праздное времяпровождение не только в воскресенье и в праздничные дни, а и во все будни (выражение «де́лать спустя́ рукава́» обычно ставят в зависимость от длинных рукавов, которые свешивались до земли во времена татарского ига; см. Никольский, ФЗ, 1891, вып. 4–5, 20; Этимологический словарь Фасмера). Для русскоязычного человека всё как бы заново рождается (буквально воскресает) после каждых шести дней его подневольного (добровольно-принудительного) труда «не в радость, а в тягость», а понедельник, возвращающий его к повседневной унылой и печальной обыденности, конечно же, – день тяжелый. Как видим, добиться того, чтобы труд приносил радость а, тем самым, и избавиться от этой многовековой порочной «традиции» не позволяет (несмотря ни на какие преобразования в обществе), именно, консервирующий её русский язык. И сама собой напрашивается здесь шуточная пародия на стихи Леонида Дербенёва:
«Славящий нищенство и рабскую спесь,
«Остров правдолюбия» на планете есть.
Весь покрытый цвелью, абсолютно весь
«Остров рабстволюбия» на планете есть.

Там живут несчастные гордые «совки»,
Как обычно праздные, пьяные внутри.
Как обычно праздные, пьяные внутри,
Там живут несчастные манкурты–рабы.

Что б они ни делали, не идут дела,
Видно на неделе их мама родила.
Видно на неделе их мама родила,
Всё они ведь делают, «спустя рукава».

Халява же стала уделом лишь грез.
Плачут, Шаре молятся, не жалея слёз.
Плачут, Шаре молятся, не жалея слёз,
Опека пропала, не мил – бывший бос.

Вроде ж не бездельники, и могли бы жить,
Им бы предков говоры взять и оживить,
«Эсперанто» холопское – взять да позабыть,
Вроде ж не безмозглые, и могли бы жить.

Как назло, на «Острове» нет Поводыря,
Ребятня и взрослые пропадают зря.
Ребятня и взрослые пропадают зря,
У «слепых» манкуртов нет Поводыря.

По такому случаю с ночи до зари
Плачут невезучие манкурты «совки».
И рыдали, бедные, «кляли» нищету
Каждую неделю и в прошлом году.

И ругают «нищие» клятую судьбу
Каждую неделю и в новом году».
Имя прилагательное «дряхлый» в русском языке издавна значит всего лишь старый или же ветхий. На старославянском же языке оно означает унылый или же печальный и, поэтому, несет на самом деле более негативную эмоциональную окраску. Как тут не вспомнить Александра Пушкина, описывающего дряхлую общественную жизнь: «…наша общественная жизнь печальна… отсутствие общественного мнения, равнодушие к долгу, к справедливости и правде, циничное презрение к мысли и человеческому достоинству…».
Унижение человеческого достоинства, как в самом российском обществе (я – начальник [барин], ты – дурак [холоп]), так и в русском языке – широко распространенное явление. Начальник, согласно русскому языку, управляет не разумом своего подчиненного, а лишь его руками, и поэтому-то и называется руководителем. Руководство по выполнению каких-либо работ у россиян является не просто инструкцией к действию, а предписанием для бездумного и неукоснительного исполнения всех этих работ в жестко регламентированной последовательности. Русский язык фактически навязывает инфантильным россиянам бездумное холопское исполнение всех своих обязанностей и, следовательно, априори исходит из того, что они являются несмышленышами (полоумными, дураками) и лишены малейших представлений о человеческом достоинстве и о личной чести: «Я думаю, что трансляция моделей отношений, сложившихся при крепостном праве, продолжается. У нас часто в работе и жизни воспроизводится «модель барской усадьбы». Я сам редко был на командных должностях, но когда первый раз мне случилось заведовать подготовительными курсами, я сразу увидел, как мгновенно восстанавливается у нас модель барского управления. Начальник у нас, как ни крути, все равно барин, неважно, плохой или хороший» (филолог Георгий Хазагеров, http://www.rg.ru/2011/02/18/kpravo.html); «Когда русский все имеет и ничего не делает (русский исторический помещик), он все равно недоволен и становится самодуром. Самодур – русский предел человеческих желаний, все равно как в армии – генералиссимус. Каждый русский начальник – самодур. Только одни вялые самодуры, а другие – с неуемной фантазией. Непонятно, что выкинут в следующую минуту. Начальник склонен, казалось бы, к бессмысленным действиям, но в них всегда своя логика – хамство. Он принципиально не уважает того, кто слабее. За исключением нескольких друзей юности, которых тоже способен обидеть, самодур любит унижать всех вокруг. Русский начальник обожает говорить «ты» тем, кто отвечает ему «вы». Он обожает свою безнаказанность. Иногда самодур кается, чтобы дальше жить с еще большим удовольствием. Самодурство настояно на национальном садизме» (Виктор Ерофеев, «Энциклопедия русской души // Самодур», http://lib.ru/EROFEEW_WI/encyclopedia.txt).
Слово «дурак», как и родственные ему слова «дурь» и «дурить», не является славянским по происхождению. А, на самом деле, является оно тюркским наименованием дыни и тыквы, буквально означающим, как и турецкое слово «tur», круглая (монгольское «дугариг» – кругловатая). Поэтому не зря же часто говорят, именно, «круглый дурак». Негативный же смысл оно получило от созвучного ему украинского слова «дурник». Почему же тогда в России самого младшего (последнего) сына называют в сказках дураком? Оказывается, что и французское слово «dernier – дернир» и турецкое слово «tarihi», означающие «последний», тоже созвучны слову «дурник». И, возможно, они и использовались господами в качестве ласкового обращения к своим самым младшим (младшеньким) сыновьям. А тюркоязычная прислуга вполне же могла эти слова и отождествить. Однако, так как исходное тюркское слово «дурак», все же, не несет негативного смысла, то и самый младший сын в сказках, на самом деле, оказывается не глупым. Как видим, потаенный смысл лексики, логически увязанный в подсознании с первоосновой (внутренней формой), существенно отражается, как на менталитете, так и на умственных способностях тех, кто использует ее в общении. И фактически подсознание эмоционально (сердечно) созерцающих людей, все же, преобладает над их разумом.
В иранских языках есть поздняя вариация слова «бахадур» (богатырь) – «mahadur», употребляемая, очевидно, не столько в смысле «мóлодец» (шумер. «гуруш» и греч. «курос» – мóлодец; лат. «durus» – твердый, жесткий, суровый, сильный, смелый), как в смысле верховный (великий) владыка (др. греч. «κύριος» – сильный, могущественный, повелитель, владыка, господь). Основа «*tur» – владыка встречается уже в минойской (линейного письма А) надписи первой половины 17 в. до н. э. (http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1139071). Поздняя вариация слова «mahadur» должна быть из какого-то соседнего кыпчакского языка, где, как у всех кыпчакских языков, перебой «б-м» в статусе регулярного фонетического закона, и куда она попала из какого-то кавказоболгарского языка. В венгерском языке лексема «maga» означает «сам, само». Поэтому финно-угорские предки россиян вполне могли интерпретировать слово «mahadur» как «сам себе властелин». Тогда русское слово «самодур» является лишь калькой финно-угорского слова «magadur». Ведь его калькой является и польское слово «sobiepan» – «сам себе пан». Оно согласно формальному переводу полностью соответствует слову «самодур», но не тождественно ему. Человек, который сам себе пан (господин), действительно может поступать, как ему вздумается, не оглядываясь на мнение окружающих и унижая при этом их достоинство, хотя эти его действия и не обязательно могут быть преднамеренными. Русское же слово «самодур», в отличие от польского слова «sobiepan», приобрело для сознания негативную коннотацию. Ведь русский менталитет вынуждает предполагать, что человек, как правило, преднамеренно совершает «дурные» поступки с целью унизить кого-нибудь. Однако же, подсознанием самодура это воспринимается, как причинение вреда только самому себе и, поэтому-то, у него и не возникают муки совести. Ведь слово «самодур» в русском языке буквально означает дурить (обманывать) лишь самого себя. И таких «уловок», позволяющих русскоязычному населению грешить без испытания мук и угрызений совести, в русском языке довольно таки много.
Подавляющее большинство население бывшего Московского улуса Золотой Орды изначально не являлось славяноязычным. И поэтому-то, оно часто и искажало истинный смысл, как книжных церковнославянизмов, так и позаимствованных им в свою живую речь славянизмов и русизмов. Для того чтобы библейские тексты московитами понимались не искаженно, их и приходилось постоянно корректировать, что и делали приглашенные из Украины правники (ведь, собственных грамотеев в Московии просто не было). Особенно актуально это было при типографском тиражировании церковных текстов: «Вместо употребленного в рукописных «Апостолах» выражения «блюдете псы, блюдете злыа делателя» напечатано, как и в последующих изданиях той же книги, «блюдетеся от псов, блюдетеся от злых делателей». Подобная замена объясняется тем, что к XVI в. глагол «блюсти» утрачивает одно из древних, когда-то свойственных ему значений «остерегаться, беречься» и приобретает буквально противоположный семантический оттенок. Аналогичное смысловое изменение пережили глагольные формы «гони», «гоните», которые получили новое значение «преследуй». Поэтому выражение «страннолюбив гоняще» было заменено сочетанием «страннолюбия держащеся». Подобным же образом существительное «утроба» в значении милосердие заменяется в тексте печатного «Апостола» словом «милость…» (http://www.churchslavic.narod.ru/rus.html). «Древние невежи речение «напрасно», знаменующее «нечаянно», навеки учинили «тщетно» (Александр Сумароков, Полн. собр. соч., 1787г., Т. 10, с. 29). «В языке ранних стихотворений Пушкина слово «позор» употребляется в своем старом, церковно-славянском значении: «зрелище». Так, в оде «Вольность» (1817): «Везде бичи, везде железы, законов гибельный позор»... С начала 20-х годов это архаическое значение слова «позор» отмирает в Пушкинском языке. И с этого времени Пушкин употребляет слово «позор» в современном значении: «бесчестье, постыдное, презренное положение». Например, в стихотворении «Кинжал» (1821): «Свободы тайный страж, карающий кинжал, последний судия позора и обиды» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/posor.html). В чешском и словацком языках до сих пор «pozornost» – внимание, а «pozorny» – внимательный. Конечно же, подсознанию, в отличие от сознания, это переосмысление не доступно. И в контролируемой им внутренней речи ассоциативные связи внутренних форм родственных слов обеспечивают восприятие им слова «позор» лишь как зрелища или же внимания. И поэтому-то русскоязычный человек так легко и переносит любой свой позор, не получая от своего «невежественного» подсознания адекватной оценки смысла слова «позор» в своей внутренней речи а, следовательно, и благополучно лишаясь возбуждения угрызений совести.
«Сопоставляя такие современные слова, как «краткий» и «короткий», «здравый» и «здоровый», «власть» и «волость», «преступить» и «переступить», «рождать» и «рожать», «участие» и «участок», «совратить» и «своротить», «равный» и «ровный», «пристанище» и «пристань», «избрать» и «выбрать», «свергнуть» и «сбросить» и многие другие, мы замечаем, что они различаются по значению. Иногда, правда, есть и нечто общее в значениях этих слов, например, можно сказать «краткая речь» и «короткая речь», однако можно сказать «короткие волосы», но нельзя сказать «краткие волосы». Чем же объясняется различие в их значениях? Славянизмы «краткий», «здравый» и другие употреблялись в древней письменности главным образом в церковно-книжных текстах, а соответствующие исконно русские слова – в светских. Как уже говорилось, в церковно-книжных памятниках религиозно-моралистические рассуждения преобладали над сюжетными рассказами; для светских памятников типично конкретное, динамическое описание. Поэтому естественно, что, например, слово «краткы» сочеталось главным образом со словами абстрактно-духовного характера (время, житие, жизнь, животъ – «жизнь», вЂкъ, лЂто, царствие, постъ, слово, глаголь, бесЂда, молитва и т. п.), а слово «короткыи» – со словами, обозначающими конкретные предметы. Первоначально «краткыи» означало то же самое, что и «короткыи»: в древних памятниках имеются единичные примеры употребления этого слова с названиями конкретных предметов (краткая одежда, власы кратки). Однако наиболее типичные употребления слова «краткыи» постепенно стали единственно возможными: оно стало сочетаться только со словами абстрактно-духовного характера, а сочетания его с названиями конкретных предметов стали невозможными. Слово изменило свое значение, и причина этого в особенностях употребления слов в церковно-книжных памятниках. А эти особенности обусловлены содержанием данных памятников. С изменившимся значением слово прочно вошло в русский язык» (Игорь Улуханов, «О языке Древней Руси», http://www.gramota.ru/biblio/research/o_yazyke0/o_yazyke20/o_yazyke21/).
Если славянизм изменял свое значение, то он переставал быть синонимичным русскому слову, и это способствовало сохранению его, как в живой речи московитов, так и в книжном русском языке. Однако, к сожалению, при этом неизбежно происходил разрыв между смыслом слова и новым его значением и, тем самым возникала дисгармония в структуре соответствующего этому слову концепта. «Смысл – это путь, которым люди приходят к имени», – эти слова известного логика и математика Готтлоба Фреге (1848-1925), которыми он резюмировал отношение между смыслом и именем применительно к математической логике, справедливы и для культуры (Юрий Степанов, «Концепт», http://philologos.narod.ru/concept/stepanov-concept.htm). «Глагол «преступити», например, первоначально означавший то же, что и «переступити», в подавляющем большинстве случаев употреблялся переносно – в сочетании со словами «заповЂдь, законъ, уставь, завЂть, повелЂние, предание, клятва, обЂщание, обЂтъ» и т. п. Такие сочетания были очень распространены в религиозной литературе. С течением времени глагол стал восприниматься как нечто неотделимое от этих слов. В сочетании со словами – названиями конкретных предметов (например, «преступити порогь») он встречался редко: содержание церковно-книжных памятников не способствовало частому употреблению этих сочетаний. Такое ограничение сочетаемости глагола и явилось причиной изменения его значения. Он стал означать «совершить дурной поступок, нарушить нормы поведения, закон и т. п.». Это изменение отразилось и в словах «преступление, преступный и преступник», образованных от глагола «преступити» (Игорь Улуханов, «О языке Древней Руси», http://www.gramota.ru/biblio/research/o_yazyke0/o_yazyke20/o_yazyke21/). Но, ведь же, подсознание, в отличие от сознания, воспринимает лишь значение слова и совершенно не реагирует на такую тонкость, заключающуюся в отличии смысла слова «преступить» от смысла слова «переступить». И, поэтому-то, достаточно опытный русскоязычный преступник обычно и не испытывает, как мук совести в процессе совершения преступления, так и угрызений её позже. А это значит, что «переступить ему через закон» – это всё равно, что «один раз плюнуть». А если же кому-либо, совершающему преступление впервые, так и не удастся подавить муки или угрызения своей совести, то он всегда может, покаявшись, искупить свой грех и, тем самым, благополучно выйти из стрессового состояния: «Захватывающим интересом отличается психология русских преступников; это неисчерпаемый источник самых разнообразных, противоречивых, сбивающих с толку, невероятных наблюдений, одинаково ценных для врача, моралиста, юриста, социолога. Нет народа, у которого в труднейшую и более грозную форму облекались бы трагедия совести, зачатки свободной воли и атавизма, и вопросы личной ответственности и уголовной санкции. Вот почему любимой темой русских писателей и драматургов является изображение душевных переживаний преступников. Я внимательно слежу за судебной хроникой через переводчика, ежедневно дающего мне обозрения печати; могу заверить, что русская литература не преувеличивает действительности; очень часто действительность опережает плоды писательского воображения. Я всего чаще наблюдаю внезапное пробуждение у русских религиозного чувства немедленно по удовлетворении желания убить или ограбить. Надо прибавить, – как я уже несколько раз упоминал в своем дневнике, – что религиозное сознание русских имеет своим источником исключительно евангельские заветы. Христианское понимание искупления греха и раскаяния живет в душах самых ужасных преступников. Почти всегда после высшего напряжения воли и разряда энергии, этих спутников преступления, у русских наступает внутреннее крушение. Опустив голову, с потухшим взором и нахмуренным лицом, русский человек впадает в мучительное отчаяние; в нем начинается тяжелый внутренний процесс. Вскоре отчаяние, стыд и раскаяние, неотразимое стремление принести повинную и искупить свой грех – совершенно овладевают им. Он кладет поклоны перед иконой, бьет себя в грудь и в отчаянии взывает ко Христу. Душевное состояние его можно охарактеризовать словами Паскаля: «Бог прощает всякого, в чьей душе живет раскаяние» (Морис Палеолог, «Царская Россия накануне революции», Москва – Петроград, 1923г., http://az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml).
Для того же, чтобы не испытывать ни мук, ни угрызений совести, русскоязычные нелюди и назвали насилие, массовые убийства, резню и погромы обобщенно расправою. Ведь для подсознания расправить и расправиться означает соответственно сделать прямым или правильным что-нибудь и совершить правое, то есть справедливое деяние. Да и для сознания то слово «расправа» первоначально имело лишь вполне позитивный смысл – «суд, решение суда, приведение приговора в исполнение» (Толковый словарь Ушакова), то есть правосудие. Теперь же сам суд нередко становится расправою (в новом ее смысле) над неугодными властям гражданами: «В конституционном государстве суд – хранитель и созидатель права. В России не существует независимого нелицеприятного суда. Судьям, их беспристрастию, бескорыстию – не верят. Суд – не уважают. Идея установления истины не дается ни свидетелям, ни экспертам; она им просто не по уму; у них в головах – «справедливость», а не истина. Бытуют неслыханные в мире понятия «достоверного лжесвидетеля» и «честного лжесвидетеля». Большинство защитников – не служители права, а борцы за политический идеал – или уж прямые дельцы. Самое слово «суд» у нас употребляется в смысле расправы» (Юрий Колкер, «Семеро против мифа», 2009, http://yuri-kolker.narod.ru/articles/Vekhi.htm). Атеизм вместе со спровоцированной просвещением блокировкой русским языком бессознательных морально-психических установок привел к невостребованности не только угрызений совести, но даже и раскаяния в совершенных преступлениях. И, как следствие этого, возникло даже такое ранее невиданное явление, как «беспредел», основывающееся на наличии в русскоязычном обществе большого количества нелюдей – «отморозков»: «Появились в России и вошли в обиход такие, не существовавшие в культурном русском языке слова-понятия: «раздрай» (политический раздрай) и «беспредел» (абсурдно сочетаемый с определением «правовой»). В понимании постсоветского обывателя «вседозволенность», «раздрай» и «беспредел» часто оказываются если не синонимами, то по крайней мере основными признаками полученной свободы. Тем самым наносится непоправимый ущерб правильному толкованию понятий «свобода личности» и «права человека». В ностальгической тоске по утраченному рабству люди становятся инертными или агрессивно озлобленными» (Иван Свиридов, «У стен нового Иерусалима // Другая свобода», http://radiosofia.ru/sviridov/2_02.html); «Стоит ли удивляться, что при таком отношении к жизни с появлением «новых порядков», когда многое, слишком многое, отдано на усмотрение людей, совершенно к этому не готовых, когда страх перед наказанием исчез, киллерство превратилось у нас в весьма престижную и доходную профессию. «Заказывают» не только конкурентов – муж «заказывает» жену, жена – мужа, сосед – не понравившегося соседа. Установилась такса, есть охотники лишить человека жизни за «весьма умеренную плату» – и лишают. Ну а «заказать» конкурента, политического соперника, «вредного» журналиста – тут, кажется, действительно считают, что это и сам Бог велел. Угрызений совести не испытывают ни заказчики, ни исполнители – для последних это «работа как работа», ничего особенного. Мужа, отца, сына убивают на глазах жены, детей, престарелых родителей, а часто и их приканчивают, чтобы не оставлять свидетелей. И при выезде за границу наши соотечественники не оставляют прежних привычек, и там сложился стереотип: «все русские – убийцы и воры» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16).
Благодаря, как заключенной в русском языке возможности обмана или же усыпления совести, так и стремительному обнищанию русскоязычного населения значительно возросла и криминогенность общества в целом: «Статистики посчитали, что в России треть населения побывало в тюрьмах и поток этот не уменьшается» (Алексей Капустин, «Тюрьма: кто не был, тот будет, кто был не забудет», http://yablor.ru/blogs/tyurma-kto-ne-bil-tot-budet-kto-bil-ne-zabudet/1389747); «По данным Института социально-экономических исследований РАН, к 2011 году в России уже насчитывалось 4 миллиона бомжей, 3 миллиона нищих, около 5 миллионов беспризорных детей… Ежегодно в России совершают преступления около 3 миллионов человек, в год происходит более 80 тысяч убийств (из доклада генерального прокурора РФ Устинова). Заключенных в стране свыше 1 миллиона, тогда как камеры рассчитаны на 700 тысяч. Народ спит в тюрьмах на «шконках» по очереди. В пресловутом 1937 году зэков в более многочисленном тогда Советском Союзе, чем Россия сегодня, было на 200 тысяч меньше. По количеству заключенных на сто тысяч населения свободная Россия с особым путем развития держит бесспорный рекорд в мире – 800-810 человек. Даже в крепостническом Китае с неототалитарным угнетением граждан этот показатель меньше...» (Георгий Бурсов, «Крах «русского мира»: кризис, гниение, распад», http://www.unian.net/rus/news/news-419624.html).
Да и пресечь то любое злоупотребление или же преступление для подсознания – это всё равно, что «пересечь» его, то есть – спокойно пройти мимо, «переступив через него». Возможно, благодаря и этому: «Русская идея – это агрессивное смирение. То есть, настоящий русский человек не только готов мириться с окружающей его подлостью и несправедливостью, он требует такого же поведения и от окружающих. «Милосердный к жестоким будет жесток к милосердным» – вся психология русского человека строится на этом вот «милосердии к жестоким». Желание бороться за свои права, наказывать виновных, требовать справедливости считается глупым, а то и не этичным…» (Александр Володарский, http://shiitman.livejournal.com/496783.html). И поэтому-то: «…привычка этой страны (СССР, – П.Д.) ко всеобъемлющей и все проникающей подлости стала ее подлинной натурой» (Александр Зиновьев, «Иди на Голгофу», Мюнхен, июль 1986г., http://lib.com.ru/Moshkov1/PROZA/ZINOWXEW/golgofa.html).
«Переносные употребления были наиболее типичны и для глагола «презьрЂти». Исконным прямым значением этого глагола было «смотреть (посмотреть) мимо чего-либо», например: «идеть... презря и не видя лежащихъ... больны(х)» («16 слов Григория Богослова с толкованиями Никиты Ираклийского», по списку XIV в.). Оно складывалось из значений составляющих это слово частей: глагола «зьрЂти» – «смотреть» и приставки «пре-», имевшей в данном глаголе значение «через, мимо». Однако применения глагола в этом значении были единичными. Абсолютно преобладали его употребления в значении «не обращать (обратить) внимания на что-либо». При этом глагол мог означать, во-первых, оставление без внимания порока, греха, прощение их [например, «милует же «всЂ(х)»... и «презри(т) грЂхи ч̃лвЂкъ кающи(х)ся» («Житие Варлаама и Иоасафа», по списку XIV–XV вв.); любопытно, что так же изменялось значение польского глагола «przebaczyć» – «простить, извинить», образованного от глагола «baczyć» (ср. украинское «бачити» – «видеть») и приставки «prze-»]; во-вторых, невнимательное, недружелюбное отношение к кому- или чему-либо, например: «и житье се лестное (т. е. обманчивое, лживое) «презрЂша а вЂчное възлюбиша» («Поучение о посте», Троицкий сборник, конец XIV в.). Современное значение восходит к употреблению второго типа; аналогично развивалось значение слова «ненавидеть» (от видеть, как презреть от зреть). Развитие переносных значений свойственно многим славянизмам. Не имея возможности подробно рассматривать другие примеры, приведем лишь несколько слов, указав их первоначальные значения. Славянизм «обязать» обозначал то же, что «обвязать»; «отвергнуть» – то же, что «отбросить»; «отвлечь» – то же, что «оттащить»; «исказить» – то же, что «испортить»; «погрузнуть» – то же, что «погрузиться, утонуть»; глагол «подражать», родственный слову «драга» – «дорога», первоначально означал «идти за кем-либо той же дорогой»; оградить значило то же, что «огородить»; «просветить» – то же, что «осветить», и т. п.» (Игорь Улуханов, «О языке Древней Руси», http://www.gramota.ru/biblio/research/o_yazyke0/o_yazyke20/o_yazyke21/). И, ведь, такая «лексическая шизофрения» – это ни что иное, как сущее издевательство над подсознанием русскоязычного человека, заставляющее его превратно (искаженно, ложно) реагировать на слова. Да ведь и сам славянизм «превратно» имеет в русском языке не только извращенный, но и не однозначный смысл»: «Превратный, превратная, превратное; превратен, превратна, превратно. 1. Непостоянный, переменчивый. Превратное счастье. Превратная судьба. 2. Искаженный, ложный; противоп. истинный. Превратное толкование. Составить превратное понятие о чем-нибудь. Превратно понять и истолковать чьи-нибудь слова. «Это лицо есть некто гражданин Нежданов, сильно мною заподозренный в превратных понятиях» – Тургенев» (Толковый словарь Ушакова).
Переосмысливались в Московии не только церковнославянские, но и древнерусские (украинские) слова. На то, что большинство русских лексем являются кальками не только литературных, но и разговорных древнерусских (украинских) лексем наиболее красноречиво указывают, именно, многочисленные переосмысления этих калек. Так, например, калька украинского слова «сідниці» – «садницы» была заменена созвучным ей словом «задница». И это произошло, несмотря на то, что в «Русской Правде» под «задницей» понималось наследство (то есть все наследуемое имущество, как движимое, так и недвижимое). А это значит, что «до задницы» было это наследство тогдашним крепостным рабам, как привыкло выражаться современное русскоязычное население. Не то, что теперь, чем больше «наследишь» своей уголовной деятельностью, тем большее наследство достанется твоим наследникам. Этому буквально и соответствует восстанавливающий прежний смысл слова афоризм: «Задница – это не часть тела, а уровень вашего благосостояния» (Александр Арефьев, «Мудрость с улыбкой», http://samlib.ru/a/arefxew_a_w/mudrostxsulybkojtom2-2.shtml). Как видим, ни во Владимиро-Суздальском княжестве, ни позже в Московии бояре и дворяне не имели ни малейшего представления о «Русской правде», и для российской элиты фактически были откровениями обнаруженные лишь в начале 18-го века многочисленные варианты ее текстов, содержащиеся в некоторых старинных рукописях.
Вот еще некоторые примеры переосмысления украинских слов: «Например: украинское «лихий» – злой, плохой, у русских «лихой» – смелый, удалой; украинское «лаяти» – ругать, у русских «лаять» – гавкать; украинское «дитина» (ребенок), у русских «детина» – большой человек; украинское «запам’ятати» (запомнить) – у русских «запамятствовать» – забыть; украинское «вродливий» (красивый), а у русских это уродливый. И таких примеров полного переосмысления слов можно привести очень много» (http://rendering.com.ua/article.php/ukrainian).
Украинское слово «стерво», означающее падаль (древнерусское – труп), в русском языке стало лишь ругательством, порочащим человеческое достоинство. Это прочно укоренившееся ругательство, как правило, адресуется женщине, унижает и оскорбляет её. «На вопрос, почему служба в церквях русской православной церкви ведется не на русском, а на старославянском языке, Московский Патриарх ответил, что современный русский язык не пригоден для богослужения, ибо в нем есть много зла. Тысячи слов и словосочетаний, опошляющих отношения мужчины и женщины и охватывающих все сферы человеческой деятельности нарушают все каноны христианской морали. Назовите мне страну, где бы был целый пласт нецензурной литературы (А. Пушкин, А. Толстой и другие, чего стоит только произведение «Лука Мудищев»), или огромное количество песен в стиле шансон, которые воспевают бандитов и воров и их деяния, как «Мурка», «По диким степям Забайкалья», «Колыма». И самое страшное то, что эти «шедевры» были щедро подарены многим славянским и не славянским народам, став элементом их национальных культур. Воистину есть щедрой великорусская душа» (Сергей Петренко, http://poslezavtra.com.ua/putem-pozora-i-predatelstva/). «И лагерный, уголовный жаргон, на котором разговаривает сейчас чуть не вся Россия, от вокзального бомжа до президента, – что это, как не момент истины? Попросту, сбросив все покровы, обнажила себя российская суть. Тюрьма. Колония. Лагерь. И крепостное право – квинтэссенция лагерного образа жизни – тогда объяснимо» (Марина Королева – Маша Берг, www.anvictory.org; http://apocalypse-2012.com/revival/rf.html).
«Раскопки академика Валентина Янина в Новгороде привели в 2006 году к открытию берестяных грамот с матами. Они намного древнее, чем приход в Суздальское княжество татар. Что ставит ЖИРНЫЙ КРЕСТ вообще на попытке историков увязать маты московитов с языком татар (тюркским). Мало того, эти маты на берестяных грамотах Новгорода соседствуют с элементами финской лексики – то есть, люди, их писавшие, были не славянами (колонистами ободритами Рюрика, приплывшими с Полабья и построившими тут Новгород), а местными полуславянизированными колонистами Рюрика финнами..» (Артем Деникин, «В Киевской Руси матерились только московиты», http://obozrevatel.com/news/2011/1/11/415200.htm). Мат, используемый и сейчас, как венграми и финнами (http://en.wikipedia.org/wiki/Finnish_profanity), так и русскими, немного сглаживает в речи русскоязычных потомков финно-угров ту дисгармонию, которую вносят галлицизмы, славянизмы и другие заимствования, и, следовательно, он исполняет в ней весьма важную роль: «В принципе мат, как хороший мат, настоящий, не тот уличный, который мы сегодня слышим, это просто сакральный язык, которым можно рассказывать действительно абсолютно все. Я увлеклась матом, когда я услышала случайно в Новгородской области, в деревушке, как бабушка дедушке объясняла, как сажать огурцы. Не матерные были только предлоги, понятно идеально. Она не ругалась, она очень ласково, очень дружелюбно объясняла, как правильно сажать огурцы. Это язык, который, к сожалению, нами практически утрачен и превращен в нечто пошлое, гадкое, гнусное и нехорошее. На самом деле это не так. И это отражает очень глубинные пласты сознания» (Ольга Квирквелия, руководитель российского просветительского христианского центра «Вера и мысль», «Cквернословие с христианской точки зрения», передача радио «Свобода», 17 февраля 2002, http://www.homoerotikus.ru/publications?page=3).
Лингвисты и филологи утверждают, что простым людям из народа хватает для общения не более 200 слов и только люди высокой эрудиции пользуются запасом в две тысячи слов. В средневековье же «подлый народ» обходился еще значительно меньшим запасом слов, а если ему всё же и недоставало при этом некоторых слов, то он разбавлял свою эмоциональную речь бранной лексикой. Многие галлицизмы, славянизмы и другие инородные слова, искусственно внесенные в литературный русский язык, так и не смогли лечь на «русскую душу» россиян из-за плохой психо-эмоциональной совместимости их с древней народной лексикой (из-за слабости их ассоциативных связей с ней). И, поэтому-то, они слабо прижились в их живой речи. В не спонтанно порождаемой эмоциональной речи многие из них заменяются метафорами: «Особый смысл имеют метафоры, обозначающие духовные и душевные переживания человека, имеющие как когнитивный (познавательный), так и эмоционально-ценностный смысл. В основе метафор эмоций могут быть аналогии с водной стихией – «прилив чувств», «хлебнуть горя», с огненной – «огонь желания», «любовный пыл», с воздушной – «буря страстей», «порыв чувств», с болезнью – «любовная лихорадка», «отравленность завистью» и др. Примечательно, что метафоры разрушающих процессов чаще основываются на аналогии с механическими и внешними действиями: «ревность терзает, гложет», «поедающая зависть», «точит грусть» и т.д.» (Галина Бедненко, «Образы и сюжеты внутренней реальности как реконструкция личного мира: ловушка подхода», http://www.maap.ru/library/book/38/). «В эмоциональной речи, порождаемой спонтанно, высказывание не проходит полной обработки и подается на выход грамматически недооформленным или оформленным на скорую руку» (К. А. Долинин, «Стилистика французского языка» 1978, с. 252). И поэтому-то свою спонтанную аффективную (повышенно-эмоциональную) речь россияне просто вынуждены наполнять матом. Именно, из-за этого (а не из-за природной аморальности русскоязычных людей) русскоязычное эмоциональное высказывание и содержит часто ненормативную лексику. И невозможно себе представить, как бы мог выйти из многих критических ситуаций даже несквернословный русскоязычный человек, если бы у него в запасе не было матерных слов. Ведь любое матерное или же просто бранное слово может заменять в российском «эсперанто», лишь условно называемом русским языком, до сотни различных галлицизмов, славянизмов и даже русизмов, не гармонично увязывающихся с другими словами в изрекаемой фразе. И при этом оно гармонично «вписывается» в аффективную речь и в зависимости, как от контекста, так и от интонации произношения его, и от наполняющих речь эмоций, всё же, доносит до слушателей смысл, заложенный в нем изрекающим. Положительная же коннотация слов «броня» и «обороняться» (укр. боронитися) неизбежно распространяется подсознанием и на славянизм «браниться». И поэтому-то русскоязычные люди и не испытывают никакого дискомфорта когда бранятся. Как видим, мат является естественным дополнением к недостаточно «живому» литературному русскому языку и использование его в живой речи на этом языке является вполне оправданным. И, следовательно, русскоязычный человек просто обречен уже самим языком на использование матерных слов в своей эмоциональной речи.
С другой стороны «внутренняя форма» матерных слов фактически выхолощена, и общающиеся используют их часто лишь в качестве междометий или же близких к ним слов с интуитивно угадываемой «внешней формой»: «До сих пор, говоря о том, как звук получает значение, мы оставляли в тени важную особенность слова сравнительно с междометием, – особенность, которая рождается вместе с пониманием, именно так называемую «внутреннюю форму». Нетрудно вывести из разбора слов какого бы ни было языка, что слово собственно выражает не всю мысль, принимаемую за его содержание, а только один ее признак. Образ стола может иметь много признаков, но слово «стол» значит только постланное (корень «стл» тот же, что в глаголе «стлать»), и поэтому оно может одинаково обозначать всякие столы, независимо от их формы, величины, материала. Под словом «окно» мы разумеем обыкновенно раму со стеклами, тогда как, судя по сходству его со словом «око», оно значит: то, куда смотрят или куда проходит свет, и не заключает в себе никакого намека не только на раму и проч., но даже на понятие отверстия. В слове есть, следовательно, два содержания: одно, которое мы выше называли объективным, а теперь можем назвать ближайшим этимологическим значением слова, всегда заключает в себе только один признак; другое – субъективное содержание, в котором признаков может быть множество. Первое («внутренняя форма», – П.Д.) есть знак, символ, заменяющий для нас второе («внешнюю форму», – П.Д.)… …Дитя сначала говорит только отрывистыми словами, и каждое из этих слов, близких к междометиям, указывает на совершившийся в нем процесс апперцепции, на то, что оно или признает новое восприятие за одно с прежним, узнает знакомый предмет («Ляля! Мама!»), или сознает в слове образ желаемого предмета («Папа», то есть хлеба). И взрослые говорят отдельными словами, когда поражены новыми впечатлениями, вообще, когда руководятся чувством и неспособны к более продолжительному самонаблюдению, какое предполагается связною речью. Отсюда можно заключить, что для первобытного человека весь язык состоял из предложений с выраженным в слове одним только сказуемым (или же одним только определением-прилагательным, например, каким-либо одним из многочисленных эпитетов богов, – П.Д.)» (Александр Потебня, «Мысль и язык», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Linguist/poteb/index.php).
Как видим, употребление междометий и слов, близких к междометиям, характерно, как для раннего детства, так и для первобытных обществ. Поэтому-то, использование в речи подобных им матерных слов и является одним из многочисленных признаков инфантильности или даже цивилизационной незрелости русскоязычного общества: «Одна из доминирующих тенденций, ощущаемых всеми носителями русского языка, – расширение сферы употребления мата и в какой-то мере его частичная «легализация» в художественной литературе и средствах массовой информации. Эта тенденция прямо связана с общим раскрепощением русской социальной жизни в последнее пятилетие. И бранная лексика служит своеобразным мерилом этого раскрепощения… «Проникновенье наше по планете особенно заметно вдалеке: В общественном парижском туалете есть надписи на русском языке»… Стражам порядка приходится теперь больше усилий прилагать для уничтожения политических лозунгов и выпадов против отдельных представителей «эшелонов власти». Это (пусть и неполное) исчезновение мата на стенах русских уборных – знак нового времени. Времени отсутствия цензуры и свободы слова. Надолго ли? Ответ на этот вопрос может дать, между прочим, и регулярное слежение за русской туалетной «рекламой» (В. Мокиенко, «Русская бранная лексика: цензурное и нецензурное», Русистика, Берлин, 1994, № 1/2, С. 50-73, http://needlib.com/bibl/index.php?page=9&Id=4454).
Но не только, вобщем то, относительно безобидным бытовым матом «богат» современный русский язык. Гораздо более тлетворным для общающихся русским языком является наличие в нем большого массива садической лексики: «Садический язык составляет значительную часть современного уголовного и административного жаргонов, и заимствован он, прежде всего, из зоны заключения. Под зоной подразумеваются тюрьмы и лагеря, места принудительного ограничения свободы индивидов, а потому обесценивания человеческой личности как таковой. Это жаргон заключенных (зэков) и вохров (всех видов начальничков), т.е. язык унижения, приспособления (с одной стороны), уничтожения, подчинения (с другой); однако и в ту и в другую группу могут входить – избирательно – как первые, так и вторые. Под зоной также – и это зафиксировано в самом жаргоне – подразумевается также и вся Страна Советов, отделяемая от мира – в той или иной мере, на разных этапах ее существования – железным занавесом. Но он, этот специфический язык манипуляций и подавления, заимствован также из среды советских номенклатурных работников (где основой всех отношений является принцип «дам – не дам» и где, вследствие самих этих отношений, вербализованных в специфическом административном и партийном жаргоне, все подчинено моделям уголовной психологии). Потому этот специальный язык только называет явления, предметы, субъекты, но имя это не выражает сущности объекта. Немалую часть лексического состава садического языка тоталитарного государства составляют уничижающая брань, оскорбительные, пренебрежительные прозвища и определения объекта речи – в процессе диалога либо говорения о третьем лице. Если сам по себе садический язык не жесток, то основная функция его – как контекстуальное и коммуникативное речевое проявление – это насилие, всегда направленное сверху вниз. Носитель садического языка перекраивает окружающий мир по своему образцу (свойственному его собственному садистскому пониманию и мироощущению власть имущего). Поэтому сам садический язык не способствует – и не может, вследствие своей специфики, ни в коей мере способствовать – принятию этого, всегда конфликтного, мира конфронтации и взаимного неприятия. На протяжении десятилетий Россия, отрезанная от цивилизованного и демократического мира «железным занавесом», создавала в условиях всеобщего бесправия и государственного террора свою специфическую маргинальную субкультуру, оправдывающую (равно как и обусловливающую) отношения «насилие» (со стороны государства и стражей его устоев) – «жертвы насилия» (как нравственного, так и физического). Одним из результатов этого длительного ассимилятивного процесса и стал своеобразный язык общения и взаимного подчинения, некий тоталитарно-административный жаргон, проникающий во все сферы взаимоотношений (деловых, межличностных и даже интимных). И разлагающий эти отношения изнутри – постепенно подчиняя себе все и вся и, прежде всего, – русскоязычное просторечие. Базируется этот табуированный язык на актуализированном (благодаря развитию системы ГУЛАГа) воровском арго, превращаясь, с одной стороны, в то, что мы называем сегодня тюремно-лагерным (блатным) жаргоном, а с другой, в партийно-административный лексикон. Это – тот же – и даже один и тот же – жаргон, официально сухой – в обращении к посторонним и к подчиненным, и одновременно, среди своих людей, – «забористый» и даже «заборный», нередко «многоэтажный», т.е. активно включающий в себя словообразования и конструкции «матом» или «по фене». Оба эти лексические фонда легко совмещаются, образуя при взаимном проникновении и смешении специфическую коммуникативную форму отношений «начальничков» и «зеков» (заключенных), «хозяев» и «шестёрок», «блатовиков» (они же в криминальной среде воры в законе) и «вонючих козлов» (всех тех, кого первые, оказавшиеся в силу обстоятельств над ними, «дрючат, опускают, макают, достают», а также заставляют на себя, или за себя, «ишачить», что и выражают приниженной, или так называемой «опущенной», стороне открытым текстом, т.е. во всем разнообразии и псевдообразности конструктивного – уголовного – мата). Деструктивность этой лексики проявляется как в бессмысленности называния (и обзывания, клеймения – отдельных личностей и групп, чувств, действий, предметов, свойств и умений индивида), а также интенций (приказов, желаний, идеалов, мечтаний, отраженных лексемами), так и в агрессии, эмоциональной окраске высказываний, скрытой и явной угрозе (собеседнику или третьему лицу), негативности мироощущения. Для тоталитарного государства характерно использование тех же лексем (садического языка) в речи номенклатурных работников и представителей права – исключительно для обозначения лиц подчиненных, зависимых (воспринимаемых обычно как жертва – избитая, убитая, абортированная и(ли) проститутка), выражения приказа, распоряжения, которому обязаны безусловно подчиняться (широко используется набор глаголов, выражающих совершение акта полового насилия) и т.п.» (М. Надель-Червиньска, «Жаргонные элементы современного «новояза»: Проблема культуры речи или уголовной психологии?», Политическая лингвистика, Вып. 3(26), Екатеринбург, 2008, С. 64-79, http://www.philology.ru/linguistics2/nadel-chervinska-08.htm). «Следует подчеркнуть, что тюремно-лагерный жаргон вышел за пределы преступного мира и входит во все сферы жизни, особенно в молодежную субкультуру. Низкая степень трудовой мотивации и высокая степень морального и физического разложения привели к появлению целой армии бичей и бомжей, численность которых в 1989 году составляла 6 млн. человек (А. Турчатов, «Московские новости», 1988, № 10, 16). В настоящее время их численность увеличилась за счет молодежи, приобщившейся к тюремно-лагерным нравам еще в школе или ПТУ. Две трети их уже привлекались к уголовной ответственности. Особенно распространены среди молодежи убийства на почве пьянства и групповые подростковые изнасилования (см. «Литературная газета», 17.8.1988, 13). Отсюда – и их язык, агрессивный и насыщенный до предела не только тюремно-лагерным, но и «своим» жаргоном: «ботва» –волосы, «вшигонялка» – расческа, «гондошник» – отрицательно о человеке от «гондо» – презерватив, «когти рвать» – быстро уходить, «плевательница», «плевало» – рот и др. (Ср. вышедшие словари Файн, Лурье, 1991; Рожанский, 1992; Быков, 1992 и 1994 и др.) (З. Кёстер-Тома, «Сферы бытования русского социолекта», Русистика, Берлин, 1994, № 1-2, С. 18-28, http://www.philology.ru/linguistics2/koester-94.htm).
Переосмыслились у московитов очень многие древнерусские слова, сохранившие свой прежний смысл лишь в украинском, а отчасти и в белорусском языках. И это в первую очередь слова, соответствующие морально-этическим и абстрактно-духовным понятиям, а также используемые в торжественных и эмоциональных описаниях каких-либо явлений и объектов. Ведь вместо них русский язык был чрезвычайно «наводнен» славянизмами и галлицизмами. Так, например, древнерусское и украинское слово «жалόба», произведенное от той же основы, что и глагол «жалеть», по такому же принципу, как слова «зазноба» и «хвороба», было вытеснено из литературного русского языка славянизмом «печалование» и галлицизмом «траур». Сама же лексема «жàлоба» приобрела новый смысл и стала соответствовать вместо глагола «жалеть» глаголу «жаловаться». Древнерусское и украинское слово «час» также было вытеснено славянизмом «время» и приобрело в литературном русском языке новый смысл, соответствующий древнерусскому и украинскому слову «година». Вместо окончательно вытесненного галлицизмом «пора» слова «година» в русском языке неизменный период времени стало определять слово «год», вытеснившее панславянизм «rok» (укр. «рік»). Это привело к тому, что слово «погода» потеряло ассоциативно-смысловую связь со словом «година», не приобретя ее при этом со словом «год». Ведь, состояние атмосферы может произвольно и довольно таки резко изменяться с каждым часом (укр. «погодинно»). А вот постепенное изменение ее в течение года («по году») от одного времени года к другому является вполне закономерным (так что, оно «не делает никакой погоды»). Как видим, «засорение» русского языка многочисленными славянизмами нарушило гармоничные ассоциативные связи, выработанные в течение многих веков в лексике древнерусских (праукраинских) говоров. И это, конечно же, превратило его в неприемлемый для подсознания искусственный язык, уродующий психику общающихся на нем людей. Уже Владимир Даль удивлялся тому, что следы практически всех украинских слов присутствуют и в русских народных говорах. И он никак не мог понять, почему же древнерусская (праукраинская) лексика фактически была вытеснена из них славянизмами, балтизмами, финнизмами, тюркизмами и галицизмами: «Въ Шенкурскѣ и Колѣ Вы услышите еще болѣе сохранившихся кіевскихъ словъ, чѣмъ въ Новгородѣ, словъ которыхъ нѣтъ нигдѣ, на всей промежуточной, двутысячеверстной полосѣ… Впрочемъ, я доселѣ не нашелъ ни одного малорусскаго слòва – отъ котораго не было бы въ великорусскомъ производныхъ, если и нѣтъ самого слòва. Какъ и чѣмъ самый говоръ могъ такъ переломиться – непостижимо…» (Владимир Даль, Письма Михаилу Максимовичу, 1848, http://smalt.karelia.ru/~filolog/vidahl/dahllet/letmax.htm). Теперь же мы хорошо знаем, что любой искусственный язык принципиально не обеспечивает гармоничную связь внутреннего «промежуточного мира» нашей психики с внешним реальным миром и, поэтому-то, он и не позволяет нам адекватно реагировать на малейшие изменения в реальном мире. Имеющее место вследствие этого примитивное слабоассоциативное восприятие подсознанием окружающей человека действительности сопровождается и плохой, а то и, вообще, не точной взаимной увязкой всего большого множества воспринимаемых им сигналов. Это же, в свою очередь, неизбежно приводит к возможности возникновения адекватных действительности бессознательных побуждений у русскоязычного человека лишь в критических ситуациях. Поэтому-то, пока не клюнет «жареный» петух в задницу, он и глух к призывам действительности, воспринимая их как малодостоверные и слабо мотивирующие. А так как любой человек, вообще, осознает лишь мизерную часть воспринимаемой его подсознанием информации, а русскоязычный человек к тому же обладает и леностью ума, то слабая мотивированность у него бессознательных реакций (побуждений) на призывы действительности естественно и приводит к весьма плачевным последствиям, проявляющимся в уродливости его менталитета: «Человек есть нечто большее, чем только его сознательная личность, говорящая о себе «я». Понятие психики определяет некую целостность, лишь малой частью которой является сознание. «Тот, который во мне сидит», знает про меня намного больше того, что знаю я сам, поскольку помнит каждую секунду прожитой мною жизни и воспринимает все то, что остается за пределами сознания. Зачастую он пытается подсказать мне, что и как можно сделать лучше, но я не слышу сидящего во мне, и не знаю его языка. И постепенно он замолкает, – зачем говорить, если тебя не могут и не хотят слышать» (Иван Ковалев, «Шавасана», http://yoga.network.lv/shavasana.html). И раз уж русский язык «ступил на скользкую дорожку» забвения корня а, тем самым, и внутренней формы слов (на пагубность чего обращали внимание Александр Шишков, Александр Афанасьев и многие другие), то неизбежно он и должен был скатиться до того состояния своего вырождения, в котором его и наблюдал уже Владимир Даль. О том же, в каком состоянии находится сейчас этот могучий новояз, мы вполне можем судить по степени усыпления совести русскоязычного человека.
В отличие же от Владимира Даля, современные российские филологи стараются не замечать в областных говорах русского языка «следов» украинской лексики, относимой русскоязычными «ультрапатриотами» к заимствованиям из польского языка. Тем самым, они весьма способствуют самообману и ложной гордости за свой убогий язык по-детски наивного русскоязычного населения (частота употребления слова «по-детски» составляет 865 раз на ≈ 300 млн. слов, Jeck.ru›Словарь синонимов›по-детски). Польские филологи, наоборот, нисколько не стесняются того факта, что украинская народная лексика весьма обогатила их литературный язык. Польский литературный язык подвергся довольно таки существенному влиянию западно-украинских диалектов. Его основы заложили писавшие на польском языке этничные украинцы и поляки, проживавшие в Галиции, на Волыни и в Белоруссии (великий польский поэт Адам Мицкевич являлся этничным белорусом). В Великопольских же землях литературных талантов практически не было: «Как мы уже заметили, влияние местной южно-русской народности отразилось и на разговорном языке польского общества здешнего края. Кроме многих малорусских слов, вошедших в польский язык, что признавал также известный польский критик Грабовский, малорусское влияние отразилось и на произношении… Польские критики признают классическим языком язык польско-украинской литературной школы. Это – понятно, так как эти писатели вместе с Галицкими наиболее обогатили польскую литературу. Здесь не лишним будет сказать несколько слов вообще о литературном польском языке. Надо заметить, что современный язык польской литературы есть собственно, так называемый – малопольский, т.е. язык поляков бывшего воеводства Краковского, Сандомирщины, Люблинщины, Галичины, Холмщины и провинций Юго-Западного края. Основатели польской литературы – корифеи золотого ее периода – уроженцы этих областей. Если к ним причислить еще белорусские области, то окажется, что из очерченного нами района вышла чуть не вся группа лучших польских писателей. Мазовия и Велико-Польша не дала почти ни одного имени, достойного по праву стать на-ряду с прославившимися в польской литературе малопольскими писателями. Следует заметить, что из всех польских наречий – люблинское, сандомирское и краковское ближе других подходят к южно-русскому языку (то есть к украинскому, – П.Д.). Люблинское наречие и восточные говоры краковского – служат переходными польскими диалектами между южно-русским и польским языками. Естественно поэтому, что русский язык Украины, Полесья, Холмщины и Галичины имел весьма значительную долю влияния на самый зародыш настоящего (польского, – П.Д.) литературного языка. В здешних областях еще до XVII ст. вся почти письменность, как церковная, так и гражданская состояла из так называемого западно-русского языка, имевшего официальное значение в крае» (Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край, снаряженной Императорским Русским географическим обществом. 7-й том «Евреи, Поляки, Малоруссы [Cтатистика, сельский быт, язык]», С-Пб, 1872 год, http://gerodot.ru/viewtopic.php?f=3&t=13893&sid=caf260d3f380904eaba1e9fcfd5356ef&start=105).
К тому же, чего тут можно стесняться? Ведь, в отличие от проникновения славянизмов и галлицизмов в российский новояз, в польский язык украинская лексика проникла не с бухты-барахты, а в процессе длительного формирования общей культуры двух совместно проживавших народов. Да и заимствована она то не из какого-то искусственного новояза, а из естественно сложившегося на протяжении более чем тысячи лет и постепенно достигшего совершенства языка: «Очень древняя также концовка -мо в деепричастиях: знаємо, ходимо (в русском – знаем, ходим). Агатангел Крымский утверждает: «… сравнительно-исторические размышления показывают, что это -мо значительно старше даже времен Киевского государства». В своем труде «Украинский язык, откуда он взялся и как развивался» он делает вывод: «Язык Надднепровщины и Червоной Руси времен Владимира Святого и Ярослава Мудрого имеет в большинстве своем уже все современные малороссийские особенности» («История развития украинского языка», http://www.transneed.com/philology/ua_1.html); «На конкурсе красоты языков в Париже в 1934 году украинский язык занял третье место после французского и персидского по таким критериям, как фонетика, лексика, фразеология, структура предложений. А по мелодичности украинский язык занял второе место, после итальянского» (http://www.lingvafestivalo.info/moskvo/2010/ukrainskij/). Да и по сей день, филологи ставят его или на 2-е или на 3-е место.






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)