ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 5

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




Слово «наглый» в древнерусском и в украинском языках означает «неожиданный, внезапный» (наглая смерть – внезапная смерть), и оно в них не имеет никакого негативного смысла. В русском же языке под наглостью стало пониматься то, что в украинском языке рассматривается как «нахабність» или же как «зухвальство». А так как переосмысление этого слова не затронуло уже сложившейся в подсознании морально-психической установки по отношению к его внутренней форме (буквальному смыслу), то слово «наглость», на самом деле, и лишено негативно-эмоционального бессознательного сопровождения во внутренней речи. Отрицательные эмоции возникают лишь после осознания смысла этого слова и то лишь тогда, когда наглые действия кого-нибудь причиняют какой-либо вред лицу, выражающему эти эмоции, или же тем, к кому он неравнодушен. С этим, очевидно, и связана лицемерность осуждения наглости в русскоязычном обществе, для которого в действительности «наглость – второе счастье». Да и русское слово «нахальный» фактически является негативным переосмыслением украинского слова «нагальний», означающего всего лишь «спешный, неотложный». Подобная же судьба и у слова «дерзкий, де́рзок, дерзка́, де́рзко, укр. дерзки́й, ст.-слав. дръзъ θρασύς (Супр.), словен. dr̂z, ж. dŕza, чеш. drzý, др.-польск. darski, соврем. dziarski» (Этимолог. словарь Фасмера), сменившего в русском языке позитивную коннотацию слов «быстрый», «решительный» на отрицательную коннотацию слов: «1. Непочтительный, наглый, оскорбительно-грубый. Дерзкий мальчишка. Дерзкий ответ. Дерзко отвечать. 2. Вызывающе смелый, выказывающий пренебрежение к возможному сопротивлению, противодействию опасности. Дерзкий налет. Дерзкое ограбление. Дерзкий враг. 3. Самоуверенный, надменный. Дерзкий ум» (Толк. словарь Ушакова). И удивляться тут нечему. Перенесение всей этой лексики в этническую среду с совершенно иной системой ценностей и с диаметрально противоположной ментальностью неизбежно должно было привести и к постепенному ее переосмыслению: «Изуродование русского человека привело к изуродованию самой России». Русский человек возник во времена «татарского ига», которое было вовсе не игом, а выработкой особого типа (святой, подвижник), во многом опиравшегося на ценимые Чингисханом добродетели и привитого к православию. Татарские мурзы обрусели – и наоборот, русские «туранизировались». Начатая Петром I яростная европеизация страны постепенно приводит к вытеснению этого типа другим: нетерпимым, агрессивным, хищным – иностранцем у себя на родине. Более того, такой псевдорусский человек может носить маску и, притворяясь, проповедовать чуждые ему ценности; лицемерие еще сильнее искажает его облик» (Georges Nivat/Жорж Нива, «Возвращение в Европу», http://nivat.free.fr/livres/retour/08.htm).
В отличие от украинского языка, в котором есть, как слово «злодій», так и слово «добродій», в русском языке есть лишь только слово «злодей», а слова же «добродей» нет. Украинскому слову «добродій», означающему человека, совершавшего на протяжении всей своей жизни лишь только добрые дела, нет точного соответствия в русском языке. Обычно его переводят на русский язык как господин, сударь (властелин) или же благодетель (укр. благодійник): «Разберите слово: добродетель. По законному значению своему должно бы оно выражать: делатель добра, и то же самое, что благодетель. Сверх того, что в этом составленном слове действующий принять за действие, должно заметить еще, что в понятии не отвечает оно Латинскому «virtus», которому отвечает в словаре. «Virtus» значит мужество, доблесть; добродетель скорее соответственно слову «bien-faisance», благотворительность. Впрочем и это слово на Французском языке не старое: в первый раз было употреблено оно, то есть создано, аббатом Сен-Пьером в 1725 году» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html). Однако же, под благодетельностью (укр. благодійністю) в русскоязычном обществе понимается преимущественно внесение пожертвований и в том числе предоставление так любимой в нем халявы, а не какие-либо иные благие дела. Но даже и совершение человеком какого-либо иного благого дела, позволяющего его в этом случае формально назвать благодетелем, вовсе не означает того, что на протяжении всей своей жизни он совершал лишь благие дела а, поэтому-то, – и обладает лишь положительными моральными качествами. Да и украинскому слову «шановний», как правило, соответствует в русском языке не слово «почитаемый» (укр. «шана» – почет), а слово «уважаемый», означающее важную, то есть имеющую большой вес в обществе персону. И поэтому-то при обращении к кому-нибудь, вместо украинских слов «добродій» и «шановний», в русском языке используются соответственно слова «господин» и «уважаемый», отвечающие обществу с холопским (рабским) менталитетом. Ведь в русскоязычном обществе имеют наибольший вес а, следовательно, и пользуются уважением отнюдь не мораль и гражданская ответственность, а наглость, сила («боятся – значит, уважают!»), холопская покорность (агрессивная послушность) и основывающаяся на них аморальная государственность: «Нет, не мораль призвание русских! Какая может быть мораль у беспутного, бесхарактерного, неаккуратного, ленивого и легкомысленного племени? А государственность – да, ибо тут действует палка, Сибирь, виселица, тюрьма, штрафы и т. д.» (Константин Леонтьев, Письмо Я.А. Денисову, 8–9 ноября 1887г., Оптина Пустынь, http://az.lib.ru/l/leontxew_k_n/text_0700.shtml); «Притом огромная удача для России, утверждал Леонтьев, что в ней порядочные люди – такая редкость: это залог ее исторического долголетия и духовной чистоты» (Самуил Лурье, «Успехи ясновидения // Откровение Константина», http://lib.rus.ec/b/166163/read).
Русское слово «сударь», как и индонезийское «saudara», албанское «zotëri» и арабское «sydy», является лишь видоизмененной формой древнего минойского теонима «satur», происходящего от корня «tur – владыка» и приставки «sа-» и встречающегося в минойской (линейного письма А) надписи первой половины 17 в. до н. э. (http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1139071). И, следовательно, оно является синонимом слов «владыка», «властелин», «господин». А так как слово «го» на китайском, маньчжурском и на многих других древних языках (на греческом «γῆ – ги», «γαια – гео»; латинское «hospes» – гость, чужеземец) означает земля, страна, держава, то слово «государь», конечно же, означает владыка земли, страны или державы (Рустам Набиев, «Булгар и Северная Европа»). Но тогда какой же сокрытый смысл имеет слово «государство»? В русском языке место официального пребывания посла и подчиненных ему лиц называется посольством, а консула – консульством. И, следовательно, согласно русскому языку, место официального пребывания главы державы – государя и всей государственной администрации должно называться государством. А это значит, что в соответствии с лингвистическим (буквальным) смыслом, государством-метрополией в России является только Москва со своим филиалом на реке Неве, а все ее остальные регионы являются лишь колониями Москвы: «Территория Совдепии в 1918 году удивительно совпадает с землями княжества Московского в XV веке. Те же коренные, лесные, нищие нечерноземные русские земли. Это не случайность. Дело в том, что Советская власть вовсе не есть следствие из марксовой теории, она самородное творчество русского гения. Точнее – свирепого московского, ибо уже зажиточным крестьянам русского Черноземья и тем более вольным казакам она и в страшном сне не снилась. Революция была, если помните, социалистической, то есть, социальной, а не национальной. Потому война и стала гражданской, а бывшим колониям советскую власть принесли на русских штыках – наверное, это и есть интернационализм по-русски…» (Максим Каммерер, «Какой же быть России?», http://www.krugozormagazine.com/show/demokratiya.495.html); «Мы все выросли под впечатлением, что центральная Россия – это великая держава, а земля по ту сторону Волги – это ее колония. Центр тяжести государства лежал, безусловно, к западу от Москвы, но никак не на Волге. Также думал и образованный русский. Он считал ощутимое поражение на Дальнем Востоке в 1905 году незначительным колониальным приключением, а малейшее поражение на западных границах – позором в глазах Запада» (доктора философ. наук Игорь Голосенко и Константин Султанов, «Культурная морфология О. Шпенглера о «Ликах России», Журнал социологии и социальной антропологии, 1998 год, том I, выпуск 3, http://www.perspektivy.info/rus/rus_civ/kulturnaja_morfologija_o_shpenglera_o_likah_rossii_2007-01-31.htm); «78% россиян считают, что Москва живет за счет регионов. 74% россиян с неприязнью относятся к москвичам, 44% считают эту неприязнь «сильной» и «очень сильной», иными словами, москвичей в России ненавидят две трети сограждан» («Население России: шокирующая статистика», http://installsoft.ru/viewtopic.php?f=429&t=6250&st=0&sk=t&sd=a). Неужели же и теперь актуальны слова фельдмаршала Михаила Кутузова: «Чтобы спасти Россию, нужно сжечь Москву»?
Как видим, Россия в целом не является державой: «В России нет государства (суверенной державы, – П.Д.). Это территория, оккупированная горсткой преступников (гос. администрацией, – П.Д.). В России живет 141 миллион нормальных, работящих, щедрых, умных, порядочных людей. И миллион преступников, которые все разрушают. А государства никакого нет» (Уильям Браудер, «В России нет государства» http://www.snob.ru/thread/71#entry_36099); «А что будет с Россией, когда изобретут эффективный электромобиль и нефть станет не нужна? У нас нет промышленности, нет дорог, нет жилья… Государства у нас тоже нет, потому что вертикаль власти и государство – вещи абсолютно разные, если не противоположные….» (Матвей Малый, комментарий к статье Майкла Льюиса ««Греки на вашу голову», http://matthew-maly.ru/informacija-dlja-investora/stati/pouchitelnaja-i-aktualnaja-statja-pro-poterju-gosudarstvenn).
«Во время возвышения Московского княжества с других городов взималась большая дань. Города направляли в Москву челобитчиков с жалобами на несправедливость. Царь иногда сурово наказывал жалобщиков для устрашения других. Отсюда, по одной из версий, произошло выражение «Москва слезам не верит» (http://www.idiomcenter.com/forum/threads/4236). На то, что и сейчас – это именно так, указывает парадоксальное наличие весьма значительно более высокого уровня жизни населения не обладающих никакими природными ресурсами Москвы и Санкт-Петербурга по сравнению с очень низким уровнем жизни населения всех других российских регионов, лишь за счет продажи природных ресурсов которых и сибаритствует метрополия: «…Российское государство (администрация государя-президента, – П.Д.) со времен татаро-монгольского нашествия, а точнее – еще раньше, с момента начала «похода на восток», выступает по отношению к населению как оккупант к покоренному народу. Не ощущая ответственности, не нуждаясь в общественном договоре, собирая не налоги (точнее, – не подати, – П.Д.), а дань, за которую не считает нужным отчитываться. В общем, господствует, а не служит» (Михаил Ходорковский, 2005, http://glavred.info/archive/2008/10/06/161230-5.html). Хотя это утверждение Михаила Ходорковского, конечно же, – верно, но всё же оно не является точным. В то, что налоги (укр. «данина») и подати (укр. «податки») – одно и тоже, власть имущие заставили уверовать лишь наше сознание. Однако же, в отличие от языка, они не властны напрямую над нашим подсознанием и, обманывать его могут лишь посредством искажения лексики русского языка. Благодаря манипуляции синонимами и исключению из внутренней речи активизирующих подсознание слов человек способен обманывать свое подсознание, но только тогда, когда это является для него выгодным, или же обманывать подсознание загипнотизированных им людей, сознание которых лишено возможности анализировать смысл (внешнюю форму) слов. К несчастью для горе-правителей внутренние формы слов «налог» и «дань» являются весьма близкими друг к другу и, поэтому-то, налог для подсознания русскоязычного человека и есть дань: «Одно бессовестное злоупотребление может соединять значения слов: подать и налог. Одно вносится, другое взимается. Подать платится в силу условия между тем, который и платит и которому платят и к пользе обеих сторон; налог налагается в силу права сильного, и если бывает кому в пользу, то редко стороне платящей. Налог налагается завоевателем на завоеванных; подать подается гражданином правительству в силу законов» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html). Действительно, налоги, в отличие от пошлин, не вносятся добровольно, а насильно взыскиваются (взимаются). Ведь любые взыскания, в том числе и финансовые, налагаются, как правило, на провинившихся в чем-либо людей или же на слабовольных холопов, добровольно покорившихся (подчинившихся) лицемерной власти. У сильного государства (точнее чиновничества) всегда бессильный народ виноват: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» (Иван Крылов, «Волк и ягненок», http://lib.ru/LITRA/KRYLOW/basni.txt). А аппетит же у многочисленного чиновничества – весьма то отменный (от слова «мена», а не от «меню»). Таким образом, налогообложение – это финансовое изнасилование покорного (покоренного) населения, подобное большевицкой продразверстке и направленное на то, чтобы сделать налогоплательщиков нищими а, следовательно, и слабыми, и беспомощными. Так что, непосильным налогом население облагают (укр. «облога міста» – осада города), прежде всего, для того, чтобы измором (а то и, вообще, голодомором) сделать его абсолютно безропотным и покорным а, тем самым, – и несказанно благодарным власти за любые льготы и подачки. И, следовательно, в соответствии с потаенным смыслом (внутренней формой) слова «налог», отвечающим реакции не сознания, а подсознания на внутреннюю речь, россияне и сейчас являются данниками Москвы. А, это ведь означает, что и до сих пор соответствует действительности заключение Федора Тютчева: «Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после – одно уголовное дело» (С.М. Волконский, «Из воспоминаний», http://www.tutchev.com/remember/volkonskiy.shtml). К тому же, слово «налог» еще и ассоциируется в подсознании со словом «наложница». И когда поимщики налогов (Словарь Даля, http://dal.sci-lib.com/word028554.html) пытаются взыскать недоимки, то это, конечно же, у налогоплательщика вызывает бессознательное ощущение, что его в очередной раз хотят поимать (поиметь), как наложницу. Не потому ли россияне и минимизируют всячески свои налоги, а то и, вовсе, полностью уклоняются от уплаты этой дани государству?
Аналогично господствуют и администрации «удельных князей»: «С трудом переношу манеру местных СМИ, получающих субсидии от областной администрации, именовать город областным центром. Сам не сразу распознал это подвох, и некоторое время тоже использовал это словосочетание, и только через некоторое время до меня дошло, что город это вроде бы как отдельно, и у него есть свой начальник, а область, получается, это где-то там далеко, где «села зияют остовами ферм и коровников», а если областной центр, то сразу становится ясным, кто здесь главный. Поначалу это был всего лишь маленький штрих, легкий симптом болезни, которая еще только подступала, но мозг еще не снесла. Но затяжная информационная война не могла не сказаться на состоянии журналистских умов и начала их постепенно выкашивать» («Лексическая шизофрения», http://slava-surya.livejournal.com/122587.html).
Знатью Московского государства древнерусский язык использовался преимущественно в качестве письменного языка, и его окончательному забвению препятствовали, как отсутствие в то время письменности на татарском языке, так и ведение богослужения на церковнославянском языке. Однако же, это ни сколь не препятствовало переосмысливанию, как древнерусской, так и церковнославянской лексики. Оно, очевидно, было уже интенсивным еще и при Рюриковичах, когда языком межэтнического общения в Московии был татарский язык. Московитская знать уже тогда не желала разговаривать на презираемом ею языке подлого люда, и родным для нее был татарский тюрки: «татарской крови, как известно, течет великое множество в жилах того дворянства русского, которое столько времени стояло во главе нации нашей...» (Константин Леонтьев, «Г. Катков и его враги на празднике Пушкина», http://knleontiev.narod.ru/texts/katkov_i_vragi.htm); «Свержение татарского ига состояло в замене татарского хана православным царем и в перенесении ханской ставки в Москву. Даже персонально значительный процент бояр и других служивых людей московского царя составляли представители татарской знати» (Николай Трубецкой, «К проблеме русского самопознании // О туранском элементе в русской культуре», Берлин, 1926, – с.49, http://www.philology.ru/linguistics2/trubetskoy-93.htm); «В правление Василия II наблюдался такой наплыв татар на московскую службу, что при дворе русские чувствовали себя отодвинутыми на второй план» (Иван Крылов, «Великий князь Симеон Бекбулатович», http://turan.info/forum/showthread.php?t=3475); В 1552-1553 годах Иван Грозный «больших и средних казанских людей, татар, всех вывел, продавал им поместья, села и волости в московских городах, а иным в новгородских и псковских» (Сергей Соловьев, «История России с древнейших времен», книга III, 1463 – 1584, http://www.spsl.nsc.ru/history/solov/main/solv06p5.htm); «В государевом родословце 50-х годов XVI века роды астраханских, крымских и казанских царей шли сразу после родов князей московского дома. Потому и в среде русской знати было особенно престижным вести свою родословную от выезжих татарских царевичей. Вплоть до Петра официально считалось, что они «честию всех бояр выше» (Б.В. Кузнецов, «Великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович», http://rusk.ru/st.php?idar=800138); «В России не менее половины (!) русских – генетические тюрки. Действительно, «в Россию надо просто верить» (Мурад Аджи, «Европа, тюрки, Великая Степь», http://www.farukislam.site11.com/pages/analitika/turk.htm).
Однако же наиболее интенсивным переосмысливание книжной русской и церковнославянской лексик стало лишь после того, как «европеизировавшаяся» знать сменила татарский тюрки на французский язык. И, если простонародная лексика переосмысливалась преимущественно неславяноязычной челядью, то книжная лексика переосмысливалась в салонных аристократических обществах, в судах и в канцеляриях. Новый же смысл её закреплялся, как правило, поэтами и другими литераторами, а также судебными делопроизводителями и канцелярскими писцами. Значительный вклад в извращение смысла многих древнерусских и церковнославянских слов внесли и непосредственно сами литераторы, так как ни в книжном древнерусском языке, ни в церковнославянском языке им не возможно было найти прямые соответствия многим немецким и французским словам, а разговорную лексику черни они предпочитали не допускать в литературу: «Находясь под влиянием германской философии, С.П. Шевырев выдвигает такую формулу «доброго эклектизма» русской литературной речи: «мы думаем по-немецки, а выражаемся по-французски… Особенно значительна и разнообразна была роль французского языка в переосмыслении и литературной ассимиляции церковнославянизмов. Морфологические категории церковнославянского языка определяли структуру неологизмов, возникавших для перевода французских понятий. Церковнославянские лексемы приспособлялись к выражению значений французских слов. Церковнославянизмы – под влиянием французского языка группировались в новые фразеологические серии. Наконец, сочетаясь с французскими фразами, церковнославянизмы составляли новые формы композиционных объединений, свободных от церковно-книжной экспрессии… Сенковский вовсе запретил доступ в литературу «грубому мужицкому» языку и издевался над «лапотной школой», одним из представителей которой был В.И. Даль. Сенковский отрицал всякую близость между «мужицким языком» и языком хорошего общества даже по отношению к древне-русской эпохе. Крестьянская речь представлялась Сенковскому дикой и окаменелой формой первобытного, непросвещенного словесного выражения… Одоевский считал художественно оправданным употребление простонародного языка только у одного Гоголя. «Простонародный язык», по мнению В.Ф. Одоевского, «хотя груб, но силен и живописен; а употреблять его все еще нельзя; публика еще не доросла до него; а с так называемых руссицизмов наших романистов и ввек не дорастет» (Виктор Виноградов, «Язык Пушкина», http://feb-web.ru/feb/classics/critics/vinogradov_v/jaz/jaz-001-.htm).
«Между тем как мы занимаемся сим юродливым переводом и выдумкой слов и речей, нимало нам несвойственных, многие коренные и весьма знаменательные российские слова иные пришли совсем в забвение; другие, невзирая на богатство смысла своего, сделались для непривыкших к ним ушей странны и дики; третьи переменили совсем ознаменование и употребляются не в тех смыслах, в каких сначала употреблялись. Итак, с одной стороны в язык наш вводятся нелепые новости, а с другой – истребляются и забываются издревле принятые и многими веками утвержденные понятия: таким-то образом процветает словесность наша и образуется приятность слога, называемая французами élégance!» (Александр Шишков, http://www.rulex.ru/01250112.htm). Так, например, церк.-слав. слово сканда́л – «соблазн, искушение», др.-русск., ст.-слав. сканъдалъ, сканъдѣлъ – «ловушка, сеть; соблазн» (Дильс), греч. σκάνδαλον – «западня, ловушка; соблазн, досада» (Бауэр; Фасмер) приобрело в русском языке под влиянием французского слова «scandale» и до сих пор сохранило в нем, как мы знаем, совершенно иной смысл. «У П.Д. Боборыкина же в романе «Василий Теркин»: «Сановник... любит карты и всякое транжирство...» …Ср. заглавие известного произведения И.П. Мятлева: «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан «л'этранже». Ср. там же: «Точно будто не здорово вымолвить по-русски слово: Же ве, дескать, волтиже Годик сюр лез-этранже» (Сочинения И. П. Мятлева, 2, М.: 1894. с. 61). Вот по отношению к этому дворянству, его мотовству дан «л'этранже», к этому преклонению перед всем «этранже» и сложилось слово «(э)транжирить». Как показывает его морфологический облик, оно могло возникнуть лишь в среде, далекой от французского воспитания и дворянской французомании, – или в среде старозаветного провинциального дворянства, или в среде дворни» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/trangirit.html). Завистливые русскоязычные ксенофобы всё то, что не отвечало их холопскому менталитету или же просто было недоступно им, часто опошляли, извращая смысл соответствующих иностранных слов. «Например, русское слово «идиот» произошло из греческого «частное лицо»; слово «сарай» восходит к персидскому слову со значением «дворец» (в русский язык оно вошло через тюркское посредство)» («Кругосвет», http://www.krugosvet.ru/enc/gumanitarnye_nauki/lingvistika/ZAIMSTVOVANIE.html).
«Русский язык за всю историю нашего народа и государства накопил в себе множество ксенофобских слов и выражений. В лингвистике их называют ксенонимы. На основе наименований других народов русские творили слова с обобщенным представлением об этих народах. Как правило, с негативной оценкой чужаков, образное обозначение внешних врагов на протяжении всей истории…» (доктор филологических наук Татьяна Миронова, «Русский язык – ксенофоб», http://perfilovu.narod.ru/family/ksenofob.html). Поэтому-то слово «чуждый» наделяется в русском языке преимущественно негативным смыслом: «такой, с которым нет подлинной близости, далекий по духу, взглядам, интересам; чужой» (словарь Ефремовой). Синонимом же ему является также и слово «несвойственный» (не характерный). В украинском же языке понятие «несвойственный» (укр. «невластивий»), вообще, никак не связывается с понятием «чужой», а русское слово «чуждый» формально переводится как «чужий» – чужой или же «далекий» – далёкий и, тем самым, лишается того негативного смысла, которым наполняет его русский язык. Русскому слову «странный» (укр. «дивний») можно поставить в соответствие не ст.-слав. «страньнъ» (сторонний, чужой), а итальянское «strano» – причудливый (от лат. «extrāneus» – незнакомец), от которого российская франкоязычная знать, возможно, его и произвела. Не полностью соответствующее ему англ. «strange» означает не только странный и необычный но, как и франц. «étrangère» и итал. «estraneo», также и чужой (возможно, от лат. «externis» – внешний, иностранный). Однако, «народная этимология» да и подсознание русскоязычного человека связывают слово «странный», подобно слову «странник», конечно же, не с итальянским словом «strano», а с русским словом «страна». Возможно, конечно же, и то, что под влиянием итал. «strano» в русскоязычном обществе и ст.-слав. «страньнъ» (чужой), и произведенное от него русск. «странный» (сторонний, чужой) стали просто отождествлять, как с лексемой «несвойственный» (чуждый), так и с лексемами «дивный», «причудливый», «необычный». Но как бы там ни было, в подсознании каждого русскоязычного человека с тех пор неизбежно формируется незыблемая психическая установка не только на странность (дивность, причудливость), но и на чуждость (несвойственность, нехарактерность) а, тем самым, и на неприемлемость ему почти всего иностранного. А это ведь значит, что русскоязычное общество не только сознательно, но и бессознательно обособляется (отделяется) от всего остального человечества, наделяя себя мнимыми добродетелями и несвойственными другим достоинствами, и, тем самым, постоянно противопоставляет себя всему цивилизованному миру. Как видим, за формирование у населения ксенофобии к иностранцам и инородцам, а также и за привитие ему предубежденного отношения ко всему иностранному, ответственен, прежде всего, русский язык. И поэтому-то он является не только лицемером, но и ксенофобом: «Иностранцам в безмерной наивности кажется, что русские гостеприимны и общительны, а это смесь старинного, лишенного какого-либо чувства, атавистического хлебосольства и звериной хитрости. Русские низкопоклонничают перед иностранцами и ненавидят их» (Юрий Нагибин, «Дневник», 3 мая 1980, – М.: Книжный сад, 1996, с. 382, www.sci-lib.net/index.php?act=attach&type=post&id=21849); «В России две трети населения, судя по соцопросам ВЦИОМа, в той или иной форме страдают ксенофобскими настроениями, и больше половины поддерживают лозунг «Россия для русских»... Если мы сейчас им дадим свободу, исправлять потом, уже через несколько лет, будет поздно…» (Роман Доброхотов – лидер молодежного движения «Мы», http://rusforce.org/showthread.php?t=4105); «Нетерпимость русских вполне объяснима, если убрать ее, то остается признаться в том, что ты убог, нищ, невежественен. В общем, сознаться, что ты – ноль. А это мало приятно. Нетерпимость же позволяет все это отрицать и пребывать в уверенности, что все лгут и все неправда… Когда русский во всех своих бедах обвиняет еврея (или же какого-либо другого инородца, – П.Д.), то это все равно, что если бы бомж обвинял во всех своих бедах вшей, ползающих по его одежде. Евреи (как и многие другие народности, не опустившиеся до животного существования, – П.Д.) и вши это лишь следствие причин, а самая главная причина сам русский» («Мысли о России», http://www.tatforum.info/forum/lofiversion/index.php/t4192.html).
Сейчас некоторые из тех, кто считает себя истинно русскими (в том трагикомичном образе, который сложился о них во всем мире), мечтают о выделении им на территории России резерваций, в которые бы не допускались инородцы. Возможно, это и имело бы какой-то смысл, если бы сами закоренелые мечтатели не были абсолютно беспомощными и недееспособными: «Так мало того! Эти турки-месхетинцы, эти пригретые на широкой доверчивой груди русского народа гадюки семибатюшные, стали брать в аренду пустующие земли – а русских нанимать для их обработки! В батраки, то есть! Да, земли пустовали. Да, аренду и налоги турки платили по-честному, и краевая казна получала деньги на социальные нужды. Да, безработные русские получили работу прямо на месте, у себя дома, на созданных для них рабочих местах, стало быть. Да, овощей-фруктов для людей-покупателей стало больше – своих, а не импортных, с химией. Да, зарплату работникам платили удовлетворительную, уж не колхозную, больше людям так заработать было в округе негде. Ну – что? Стало лучше? Хрен вам. Выгнали турок вон, и уехали они в Америку. Нет, ты понимаешь? Я его пустил, и теперь он же меня в батраки нанял!.. Турки не смогли понять: они же все мирно, по закону, по согласию, и продукты, и работа-заработок, ведь со всех сторон добро – за что их не любили? За что прогнали? Твари неблагодарные, природные бездельники...» (Михаил Веллер, «Великий последний шанс», http://readr.ru/mihail-veller-velikiy-posledniy-shans.html?page=53). Как видим, русскоязычный люмпен, довольствующийся своим нищенским существованием и паразитирующий в обществе, не проявляя гражданской активности и уклоняясь, тем самым, от несения и связанной с ней ответственности, еще и страдает манией величия. Наиболее типичные его представители принципиально согласны быть «батраками», но только государственными или же, в крайнем случае, «батраками» новоиспеченных олигархов. Но, ни в коем случае, они не желают быть «батраками» вышедших из их же среды более предприимчивых граждан а, тем более, и «батраками» таких же малообеспеченных, как и они же сами, однако более предприимчивых инородцев. Поэтому-то, несложно и ответить на вопрос: «Кто же паразитирует в обществе, – тот, кто, не избегая многочисленных трудностей, создает для своих сограждан рабочие места и, тем самым, позволяет им жить лучше, чем на мизерное государственное пособие? Или же, все-таки, паразитирует тот, кто, обладая холопским менталитетом и «работая лишь от забора и до обеда», обеспечивает сам себе, хотя и нищенское, но все же, беззаботное существование?» Да и психологи то дают однозначный ответ на этот вопрос. Паразитируют, именно, численно преобладающие в русскоязычном обществе холопы: «Черты личности человека-ребенка (холопа, – П.Д.): низкая ответственность, паразитизм, несамостоятельность; неумение контролировать свои чувства и желания; неконструктивное, а иногда и деструктивное поведение и реакции; обиды на критику, мстюльки, раздражение; шаблонное видение ситуации и шаблонное реагирование на происходящее; невротизм вместо душевного здоровья...» («Психологос. Энциклопедия практической психологии», http://www.psychologos.ru/Человек-ребенок). Из-за привития русским языком человеку, как беспрекословного послушания и неспособности к предприимчивости, так и склонности к паразитированию и к длительным запоям большинство холопского населения России стало настолько недееспособным, что его уже нельзя рассматривать даже в качестве возможных трудовых ресурсов. К тому же неквалифицированный труд холопов государству стал просто не нужен. Ситуация в обществе стала просто катастрофической: «В большинстве случаев, за исключением отдельных счастливых и сознательных личностей, человек работает, чтобы иметь доступ к кормушке потребления. Зачастую его труд как таковой никому не нужен – можно было бы просто платить ему пособие. А труд представляет собой просто форму контроля над человеком. Главное, чтобы он был при деле. Это принцип, известный в армии: если полезной работы нет, значит, боец занимается бесполезной работой. Первый взвод копает ямы – второй закапывает» (Сергей Строев, «От забора и до обеда – стоит ли быть «собакой Павлова»?», http://russoc.kprf.org/News/0000739.htm). Поэтому не исключено и то, что в ближайшем будущем Россия будет вынуждена воспользоваться былым китайским опытом, и с целью контроля над своим холопским населением начнет строительство «Великой Российской Стены», отделяющей ее от цивилизованного Запада.
И почему же всё это нам ни сколь не кажется странным? Неужели лишь только потому, что пусть это и – моральное убожество, но все же свое – русское, а не иностранное? А, ведь, таких семантических галлицизмов, являющихся усвоением русскими словами новых значений, свойственных аналогичным словам французского языка, русский язык впитал в себя очень много: «Наиболее яркий пример этого рода мы находим в истории глагола «трогать», приобретшего около середины XVIII в. новое значение приводить в жалость (со всеми производными: трогательный, трогательно и т. п.). Источником этого значения считают французский глагол «toucher». …Другие подобные же примеры: плоский (франц. plat) в значении банальный (плоская шутка); блистать, блистательный (франц. briller) – великолепный; картина – прекрасное, красивое зрелище, – отсюда прилагательное картинный и наречие картинно; живой – в значении оживленный, отвечающий насущным потребностям жизни (живой ум, живой интерес; живые глаза и т. п.)» (http://ksana-k.narod.ru/Book/meshj/01/gl12.htm). Как высказался Владимир Даль: «Все это не по-русски, так точно, как и «имеет репутацию», вместо: слывет, славится; но горе наше, что и «расстояние существующее», и «репутация», и не «делайте шума», и все это подходит к переводу от слова до слова с того языка (французского, – П.Д.), на котором нам по обработанности его иногда легче думать, чем на русском. Вследствие грамматического, лексического, фразеологического и семантического приноровления русской книжной речи к европейским языкам весь строй, «склад или слог» русского литературного языка «варварски искажен». Тут преобладает не-русское, пошлое, вялое, «длинное, околичное и темное» (Цит. по: Виктор Виноградов, «Язык Пушкина», http://feb-web.ru/feb/classics/critics/vinogradov_v/jaz/jaz-001-.htm); «Рассматривая занятие иностранных слов, надобно заметить и занятие иностранных форм словообразования. Вспомним наше русское «ировать»: вояжировать, меблировать, гармонировать. Это «ир» есть немецкое «ir». Это «ir» занято было у немцев и французами» (Измаил Срезневский, «Мысли об истории русского языка», http://www.ruthenia.ru/apr/textes/sreznevs/srezn1.htm).
По мнению Александра Шишкова, в новом слоге российского языка фразеологическое употребление слова «вкус» всецело подчинено нормам французского языка: «Предки наши вместо «иметь вкус» говаривали: «толк ведать, силу знать». Потом с немецкого «geschmack» вошло к нам слово «смак», а, наконец, читая французские книги, начали мы употреблять «вкус» соответственно употреблению французского слова «goût»... «Есть ли бы мы, распространив знаменование слова «вкус», употребляли оное там токмо, где составляемая из оного речь непротивна свойству языка нашего, как, например, следующая: «у всякого свой вкус», или «это платье не по моему вкусу», то, конечно, было бы сие обогащением языка... «Мы говорим: «он имеет вкус в музыке». Хотя привычка и делает, что речь сия не кажется нам дикою, однако ж в самом деле оная состоит из пустых слов, не заключающих в себе никакой мысли; ибо каким образом можно себе представить, чтоб вкус, то есть чувство языка или рта нашего, пребывало в музыке, или в платье, или в иной какой вещи?» (Александр Шишков, «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка», 1813, с. 194 – 196, urayoga.ru›file/biblioteka/shishkov_1803.doc). И ведь же, многие такие недоступные для подсознания переосмысления слов, разрушающие истинные и наводящие ложные ассоциативные связи их с другими словами, фактически дезорганизуют работу подсознания и не позволяют ему формировать адекватные эмоциональные реакции на «внутреннюю речь», сопровождающую мышление человека. Казалось бы «утеря» всего лишь одной корневой буквы в слове «капля» (укр. крапля), но для выявления связи с ним слова «накрапывать» во фразе: «Дождик начал накрапывать» (Иван Тургенев, «Вешние воды») уже требуется осознание смыслов обоих этих слов.
На опасность, таящуюся в таком переосмыслении, уже тогда обратил внимание Александр Афанасьев: «Забвение корня (игнорирование внутренней его формы, – П.Д.) в сознании народном отнимает у образовавшихся от него слов их естественную основу, лишает их почвы, а без этого память уже бессильна удержать все обилие словозначений; вместе с тем связь отдельных представлений, державшаяся на родстве корней, становится недоступной» («Происхождение мифа. Метод и средства его изучения», http://www.kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_846.htm). На преобладающую же роль в формировании бессознательных реакций человека, именно, внутренней формы слова указал Александр Потебня: «Сузив понятие внутренней формы до его применения относительно слова, Потебня стремился показать значение каждого отдельного слова для мышления человека. Скрупулезный анализ обширного лингвистического материала, его философское осмысление позволили сделать вывод, что внутренняя форма каждого из слов по-своему направляет мысль. В разных сферах человеческой деятельности влияние внутренней формы проявляется специфически: в искусстве слово производит известное субъективное настроение, в науке – создает новое суждение в целях более глубокого осмысления необходимости, закона. С одной стороны, внутренняя форма как форма познания отображает наиболее существенный объективный признак обозначаемого предмета, что позволяет за массой случайного и второстепенного выделить существенное. «Внутренняя форма, – отмечает ученый, – есть... один из признаков, преобладающий над всеми остальными». Она та объективная сторона слова, которая составляет его главное содержание, указывает на него. Но содержание мысли имеет значение не само по себе, а как форма, посредством которой оно становится достоянием сознания человека. В этом смысле значение внутренней формы слова определяется тем, что она выступает как знак готовой мысли… Конечно, обычно люди не обращают внимания ни на языковое оформление мыслей, ни на внутреннюю форму слова. Но если не всегда, то довольно часто сознательно или бессознательно определенные языковые выражения вызывают у них те или иные ассоциации, вполне заданное направление течения мысли. Это обусловлено тем, что благодаря внутренней форме, те или иные слова приобретают знаковый характер и, соответственно, способствуют возникновению идентичной реакции людей на явления, обозначаемые данными словами или суждениями» (Н.И. Безлепкин, «Философия языка в России: К истории русской лингвофилософии» // «Язык как психологический феномен: философско-лингвистическая теория А.А. Потебни», http://sbiblio.com/biblio/archive/beslepkin_fil/04.aspx).
Истинно народный язык неотрывно связан с бытом народа. Искусственный же отрыв его от жизненных истоков, как это произошло с языком у россиян, неизбежно уродует и калечит народное самосознание. В искусственном русском языке (российском «эсперанто») даже народные названия месяцев года были целенаправленно заменены латинскими названиями. Ведь, мнения у крепостных рабов о целесообразности этого их франкоязычные господа, естественно, не спрашивали. К тому же этой инородческой знати и весьма было выгодно, чтобы их холопы пользовались только тем, что она навязывает им, и при этом полностью забыли всё свое исконно народное, связывавшее их с былой свободной жизнью своих предков: «Отрыв слова (имени) от вещи и скрытого в вещи смысла был важным шагом в разрушении всего упорядоченного Космоса, в котором жил и прочно стоял на ногах человек Средневековья и древности. Начав говорить «словами без корня», человек стал жить в разделенном мире, и в мире слов ему стало не на что опереться» (Сергей Кара-Мурза, «Манипуляция сознанием», http://www.rus-crisis.ru/library/Manipul/manipul17.htm).
Вот так-то и формировался у россиян устойчивый парадоксальный менталитет, успешно поддерживаемый и сейчас тем дворянским новоязом-эсперанто, на котором они продолжают общаться. И, если лет двести назад еще и можно было услышать народную живую речь россиян, то сейчас, о ней никто не имеет ни малейшего представления, так как, к сожалению, она полностью уже вытеснена смесью салонной речи благородных «милых дам» и «цивилизовавшейся» бытовой речи их челяди, выкристаллизовавшейся в виде русского литературного языка: «Но часто, одновременно с чистейшим французским жаргоном... из одних и тех же уст можно было услышать живую, почти простонародную, идиоматическую речь, более народную во всяком случае, чем наша настоящая книжная или разговорная. Разумеется, такая устная речь служила чаще для сношений с крепостною прислугою и с низшими слоями общества, – но, тем не менее, эта грубая противоположность, эта резкая бытовая черта, рядом с верностью бытовым православным преданиям, объясняет многое, и очень многое, в истории нашей литературы и нашего народного самосознания» (Иван Аксаков, «Биография Ф. И. Тютчева», 1886). Именно в этом, конечно же, прав и Виктор Астафьев: «…Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке, а не на навязанном нам «эсперанто», «тонко» названном «литературным языком» (из письма к Эйдельману, 14 сентября 1986г., http://artel-art.livejournal.com/434821.html).
Если кто-нибудь «обрекает» себя на добровольное рабство и нищету или же кого-либо другого на нищету и любые другие напасти, то он за это никакой своей вины не чувствует. Ведь согласно русскому языку в этом виноваты лишь «рок» (судьба, фатум) и сами напасти: «Русский характер – это непрестанные приливы и отливы, и чисто русское словечко «Ничего!» хорошо выражает фатализм этих нескончаемых колебаний» (Джон Голсуорси, «Еще четыре силуэта писателей», 1928г. http://lib.ru/INPROZ/GOLSUORSI/golsworthy16_4.txt); «Но, кроме перечисленных условий, бедность в значительной степени есть следствие малого интереса народа к материальной культуре. Беспечность русского человека выражается в нередко слышимых «авось», «небось», «ничего». И.А. Ильин говорит в своей книге «Сущность и своеобразие русской культуры», что русский человек обыкновенно преодолевает затруднения не путем дальновидного расчета и по заранее выработанному плану, а посредством импровизации в последнюю минуту. Воля и мышление русского народа не дисциплинированы; характер русского человека обыкновенно не имеет строго выработанного содержания и формы. Легра в книге «L'âme russe» отмечает часто встречающуюся у русских людей резкую и неожиданную смену чувств и интересов. Поэтому, замечает он, русские, дав обещание, часто не исполняют его. Милюков говорит, что «такие наблюдатели и судьи, как Белинский и Достоевский, признали, в конце концов, самой коренной чертой русского национального характера способность усваивать всевозможные черты любого национального типа (способность не к гармоничному их восприятию, а лишь к поверхностному подражанию им, – П.Д.). Другими словами, наиболее выдающейся чертой русского народного склада оказалась полная неопределенность и отсутствие резко выраженного собственного национального обличья» (Николай Лосский, «Условие абсолютного добра // Основы этики», http://rudocs.exdat.com/docs/index-177378.html?page=20); «Ничего». Вот слово, которое чаще всего повторяют русские люди. Постоянно, по всякому поводу произносят они его беспечным или безразличным тоном. «Ничего» в переводе: это все равно, это ничего не значит. Это выражение настолько обычно, настолько распространено, что приходится видеть в нем черту национального характера. Во все времена были эпикурейцы и скептики, обличавшие тщету человеческих усилий, даже находившие наслаждение при мысли о всеобщем самообмане. Идет ли речь о власти, о богатстве, о наслаждении – Лукреций всегда прибавляет: «Nequicquam!», что значит, в переводе: «Одна суета». Но значение русского «ничего» совсем другое. Этот способ умалять цель стремлений или заранее признавать тщету всякого начинания является обыкновенно только самооправданием, извиняющим отказ от стойкого проведения своих намерений (Морис Палеолог, «Царская Россия накануне революции», Москва – Петроград, 1923г., http://az.lib.ru/p/paleolog_m/text_0010.shtml).
Английское слово «bargain» не поддается адекватному переводу на русский язык, ибо понятие качественного товара (или услуги), продающегося недорого, чуждо российскому обывателю. Но с другой стороны: «Невозможно дать определение русским словам «судьба», «счастье», «любовь» – потому что это не понятия, а символы; символ не определим в суждении, его истолковывает герменевтика. Обратим внимание: символ существует, а понятие о нем постоянно воссоздается; язык здесь – энергия действия, а не его результат» (Владимир Колесов, «Язык и ментальность // Основные признаки русской ментальности в языке», СПб, 2004, с. 24-31, http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82395); «Например, слово «friend» переводится, конечно, словом друг, тогда как имеется огромная разница в понимании этих слов (английского «friend» и русского «друг») – разница менталитетов. Хотя одно считается эквивалентом другого. А уж самый гигантский перекос – когда английское «happiness» переводят как счастье, «I’m happy» переводят как я счастлив. «I’m happy» значит, что я сейчас себя комфортно чувствую, больше ничего. Помилуйте, для русского человека сказать я счастлив – это очень-очень много. А англичанин говорит «I’m happy», когда ему понравилась температура чая!» (академик Андрей Зализняк, «О языке древней Индии», http://elementy.ru/lib/431350).
«По мнению А. Лазари, многие феномены и концепты в России не имеют верных соответствий в других странах и языках, или, что еще хуже, имеют кажущиеся соответствия: «Итак, в отличие от английского «fate», русский концепт «судьба» не включает признаки «случай», «совпадение», «риск», так же как и «fate» не содержит признаков «судить» и «судить заранее». Судьба-fate всегда оставляет субъекту право «свободной воли», человек может бросить вызов и противостоять судьбе-fate, в то время как русский концепт «судьба» не дает человеку права на выбор, ей следует покориться. Именно свободная воля, по мнению Ежи Фарыно, и определяет разницу между православием и католицизмом, между русским и западным отношением к жизни. Судьба включает всю жизнь и может рассматриваться как заданный путь жизни. Судьба понимается как божественное провидение, имеет высшее значение, становится испытанием для человека. Такое отношение к судьбе ведет к оправданию и принятию любых несчастий (в том числе и исторических катастроф) и действий (общеизвестно сочувствие русских людей к преступникам и заключенным). Попытки изменить судьбу не приветствуются. Противостояние судьбе осознается как иконоборчество и осуществляется, если взглянуть на революции в России с этих позиций, как антирелигиозное действие под лозунгами святого предназначения, т.е. как борьба против старой веры за новую веру. Поэтому, когда говорят о судьбах или путях России, то имеют в виду не только историю, а предназначение, особую мистическую миссию России» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm). «Ни звука здесь, ни красок, ни движенья – жизнь отошла – и, покорясь судьбе, в каком-то забытьи изнеможенья, здесь человек лишь снится сам себе» (Федор Тютчев, «На возвратном пути», октябрь 1859, http://www.ruthenia.ru/tiutcheviana/stihi/bp/224.html). Тем самым, «в русской языковой культуре закрепилось представление о безысходности человеческого существования: «В земле черви, в воде черти, в лесу сучки, в суде крючки – куда уйти!»; «На небо не влезешь, в землю не уйдешь»; «К небесам высоко, в реку глубоко, а приходится вертеться, как некуда деться»; «Сколько ни вертеться, а некуда деться: на небо высоко, в воду глубоко»; «На небо не вскочишь и в землю не закопаешься»; «Живому нет в земле места, а на небо крыл» (Ольга Кривалёва, «Концепты «небо» и «земля» в русской и немецкой языковых картинах мира», автореферат диссертации, http://www.dissercat.com/content/kontsepty-nebo-i-zemlya-v-russkoi-i-nemetskoi-yazykovykh-kartinakh-mira). Отсюда и «неагентивность – ощущение того, что людям неподвластна их собственная жизнь, что их способность контролировать жизненные события ограничена; склонность русского человека к фатализму, смирению и покорности; недостаточная выделенность индивида как автономного агента, как лица, стремящегося к своей цели и пытающегося ее достичь, как контролера событий… … русская частица «авось» подводит краткий итог теме, пронизывающей насквозь русский язык и русскую культуру, – теме судьбы, неконтролируемости событий, существованию в непознаваемом и не контролируемом рациональным сознанием мере. Если у нас все хорошо, то это тишь потому, что нам просто повезло, а вовсе не потому, что мы овладели какими-то знаниями или умениями и подчинили себе окружающий нас мир. Жизнь непредсказуема и неуправляема, и не нужно чересчур полагаться на силы разума, логики или на свои рациональные действия» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm). А, ведь, такое отношение к судьбе, основанное на представлении о безысходности человеческого существования, ведет и к подсознательному ощущению и бессмысленности какой-либо гражданской активности. Что ни предпринимай, судьбу, ведь, не обманешь. Поэтому-то, призыв Германа Андреева к личной ответственности каждого гражданина за состояние общества есть ни что иное, как крик отчаяния одинокого в пустыне: «В России, может быть, и есть люди, демократически мыслящие, однако эта гигантская страна переполнена людьми, активно осуществляющими что угодно, но не демократию. Какими бы демократами ни были президент или его министры, Россия должна забыть о демократии, если демократами не будет подавляющее число ее жителей, и демократами не по убеждению, а по своему образу жизни, по стилю своих отношений с людьми, по манере своей трудовой деятельности, главное в которой – личная ответственность за состояние общества» (http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1994/2/andreev-pr.html). И, как это ни прискорбно, остается лишь согласиться с нелицеприятным заключением Максима Краммерера: «Демократия в России невозможна. В принципе. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Западные стандарты тут не прокатят и через тысячу лет… По своей изворотливой сути Россия есть антирусский и антидемократический проект. Или Россия, или демократия. Или Малюта, или смута. Или Цезарь, или русский бунт. Третьего не дано. Поэтому в каждом цикле Россия и вынуждена искать спасение в имперском проекте. Читай – в варягах, ибо сам народ недееспособен» (http://www.krugozormagazine.com/show/demokratiya.495.html).
Однако так было не всегда. Ранее судьба в России все же связывалась со счастливым случаем. «Припадок – польск. «рrzypadek», франц. «аccident» (укр. «випадок», – П. Д.) – с конца XVII в. (под влиянием польск. языка) обозначало «случай, счастье». В связи с этим слово припадочный (или припадошный) обозначало «счастливый, знатный» (как определено в рукописном словаре переводчика Ботвинкина XVIII в.) (Сухомлинов, вып. 8, с. 10), т. е. фаворита, временщика. Из польского языка в русский литературный язык XVIII в. попадает слово припадок (польск. «рrzypadek» в значении «случай, счастье, фавор». Поэтому фаворитов, временщиков, «случайных» людей называли припадочными (припадошными) людьми. Для общественного быта царского двора и дворянской верхушки в XVIII в. очень показательно скопление синонимов для обозначения карьеры, жизненного успеха, вызванного красивой внешностью, расположеньем власти и другими случайными причинами: припадок, случай, время, фавор (отсюда: припадочный, случайный человек, временщик, фаворит)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/pripadok.html). Успешным же людям и тем, кому «улыбнулось счастье», в русскоязычном обществе всегда завидовали и поэтому, в конце концов, слово «припадочный» стали связывать не со «счастливым случаем», а с приступами болезни, гнева и «бешенства» – припадками. В результате этого оно и приобрело весьма негативный смысл.
А ведь славяне то, вообще, не признавали возможность влияние на них судьбы: «Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве (демократии), и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим. И во всем остальном у обоих этих варварских племен вся жизнь и законы одинаковы. Они считают, что один только бог, творец молнии, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу… Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них не очень белый или золотистый и не совсем черный, но всё же они темно-красные. Образ жизни у них, как и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они неплохие люди и совсем не злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы…» (Прокопий Кесарийский, «Война с готами», кн. VII, http://www.vostlit.info/Texts/rus/Prokop/framegot31.htm). Такая же форма народоправства сохранилась и у дальневосточных метисных потомков сарматов (серов) – мохэских племен (мукри) и родственных им других чжурчженьских (сушеньских) племен горцев: «Строго соблюдалось правило, по которому любой из членов рода мог без каких-либо опасений высказать мнение по обсуждаемым вопросам. Такие совещания представлялись собой своего рода народные собрания равноправных мужчин-воинов. У них вожди и полководцы союза племен спрашивали совета, а в ответ выслушивали самые разнообразные мнения. Даже некоторое время после образования империи такой порядок оставался незыблемым. Когда чжурчжэни решали вопрос о каком-либо важном деле, то участники совещания выходили в поле, устраивали положенное в таких случаях угощение, очерчивали углем круг и, усевшись, начинали высказывать мнения. Первыми говорили не начальники, а «низшие». Государь выслушивал «проекты» и выбирал тот, который ему нравился больше других. Интересно, что исполнителем избранного проекта назначался обычно тот, кто его выдвинул. Круг после окончания совещания уничтожался, чтобы, как считалось, никто не слышал человеческого голоса, а враг не узнал о принятом решении, и сведения о нем не вышли за пределы круга, где шли разговоры» («АНЬЧУНЬ ГУРУНЬ: летописи о великих чжурчжэнях 10 -12 век», http://black-dragon.clan.su/publ/3-1-0-74). Это всё тот же казачий (сарматский) Круг. От предков славян сарматов (сираков) этот же обычай переняли и горцы адыги: «…. самым необычным явлением в жизни адыгских народов была демократическая форма правления в виде «народного законодательного собрания». Именно этот момент выделял адыгов из окружающих народов. Такое собрание у них носит название «хасэ» или «хаса» (Михаил Крайсветный, «Казаки и адыги – хранители демократии», http://www.ufakazak.ru/article/page/402). Сарматы фактически заложили и основы европейского рыцарства. Рыцари Круглого Стола вместе с королем Артуром стали наиболее популярными персонажами в литературе Средневековой Европы. Казацкому кругу соответствует и сарматское (праславянское) слово «курень» (др. греч. «κορωνίς» – изогнутый, перен. – окончание, конец; др. монг. «kureyen», нидерл. «kring» – круг; исл. «hring», англ. «corona» – кольцо). «Значение слова «курень» персидский историк XIV в. Рашид-ад-Дин определяет, как «кольцо». В старинные времена, когда какое либо племя останавливалось на каком-нибудь месте, на подобие кольца, а старейший из них был подобен точке в середине круга, это называли курень» (О. Данкир, Г. Кочиев, С. Ходов, В. Юрив, «Казачий Порядник», http://sites.google.com/site/olegdankir/Poriadnik/vse-formirovania/kuren).
На смуглость (темно-красность) славян указывают и восточные авторы: «О несхожести хазарского языка с тюркским, персидским или каким-либо другим известным языком говорят также Бакри, Иакут… «Хазары не походят на тюрок, – пишет Истахри, – они черноволосы, разделяются на два разряда, один (темно-краснолицые славяноязычные ас-сакалиба, – П.Д) называется кара-хазар, они смуглы так сильно, что их смуглота отдает в чернь, они словно какой-либо разряд из Индии. Другой разряд (кавказские племена, – П.Д) – белые, красивые и совершенные по внешнему виду». Персидская редакция Истахри дает несколько отличное от арабского варианта начало: «Хазарские люди (очевидно, бледнолицые, рыжеволосые и голубоглазые потомки усуней ясы – П.Д) походят на тюрок (потомков динлинов – уйгуров и киргизов, – П.Д), но они не тюрки», далее идет сокращенное изложение рассказа о делении хазар на два разряда. Ибн Хаукал в издании де Гуе и Крамерса следует за полной редакцией Истахри. Иакут, относя, очевидно, это сообщение к Ибн Фадлану, также повторяет почти слово в слово Истахри. Закарийа' Казвини при описании двух разрядов хазар на первое место ставит белый разряд, отличающийся красотой внешнего вида, а на второе место – смуглый (красный) разряд, который и носит наименование кара-хазар (очевидно, славяноязычные потомки сираков, троксолан, аорсов и кушан, – П.Д). Ибн Ийас кратко разделяет хазар на белых по цвету и смуглых по цвету» (Б.Н. Заходер, «Каспийский свод сведений о Восточной Европе», Часть II. «Хазары», http://gumilevica.kulichki.net/Rest/rest0103.htm). В союз племен да-юэчжи (кушан), а позже и в союз массагетских племен входили племена смуглых сакарауков (сакаравлов). К их этнониму, как и к этнонимам «шакруша – шакалаша – шеклал» и «цаккара – секер – текер» (народов моря), «сикулов» (сицилийцев), «сколотов» (скифов), «секели» (трансильванцев), «эсегель» (племени «эскел – аскль – ишкиль» волжских булгар), близка лексика, соответствующая оттенкам красного цвета: греч. «σκούρος» и итал. «scuro» – темный (темно-красный); нан. «сахарилā» – темный, смуглый, загорелый; якут. «саһархай» – карий (о глазах), русый (о волосах), желтый; иврит «заhав» – золотой (цвета червонного золота); англ. «scarlet» – багровый, багряный; япон. «sekimen» – краснеть, «aka» и akairo» – красный; тайский «sākura» и индон. «sakura» – вишневый (греч. «βυσσινί / vyssiní» – малиновый, темно-красный) а, возможно, и индон. «cokelat» – бурый, коричневый (шоколадный в индон. языке имеет другое произношение «chocolate»).
Э.А. Грантовский этимологизирует сакарауков с иранского языка как «saka–ravaka» – быстро продвигающиеся саки. Хотя с украинского языка сакаравлы должны этимологизироваться, как постепенно продвигающиеся (укр. «равлик» – улитка, переносящая за собой свое жилье, возможно, образовано от лат. «repere» – ползать). Как видим, «охота к перемене места жительства» была присуща не только предкам сарматов – пеласгам (пулазгам – пеларгам – [буларгам]), но и их потомкам сакаравлам. Полукочевниками (постепенно перемещающимися с места на место) были и многие другие потомки сарматов и, в том числе и булгары, и славяне. Однако же, возможно и аналогичное этнониму «сакартвелы» формирование этнонима «sakaravl». А именно, возможно образование его и от праиндоевропейской основы, от которой образовались англ. «crawl», дат. «kravle» – ползать, обходить, карабкаться; хинди «kōlyubara» и лат. «coluber» – полоз, нем. «krabbelig» – подвижный; русское «карабкаться». Возможно, сакаравлы, как и дальневосточные метисные потомки сарматов мукрины (мохэ – мекрин – бекрин – вакарай), мигрировавшие на запад вместе с сянбийцами, тоже обладали мастерством карабкаться (взбираться) по горам: «В источнике XIII в., в Восточном Туркестане зафиксированы «мукри». Рашид-ад-дин сообщает о них следующее: «Племя бекрин, их также называют мекрин. Жилище их находится в стране Уйгуристан, в крепких горах. Они не монголы и не уйгуры» [Рашид-ад-дин, Т.I. 1952. C. 149]. Эти мекрины были хорошими ходоками по горам – скалолазами [киачи]. [Это войско] составляло одну войсковую тысячу [хазарэ] [Рашид-ад-дин, «Сборник летописей», Т.I. 1952. C. 70, http://www.vostlit.info/Texts/rus16/Rasidaddin_2/kniga1/frametext3.html» (Василий Ушницкий, «Исчезнувшее племя меркитов (мекритов): к вопросу их происхождения и истории», http://tyrk.ucoz.ru/publ/). Славяне, как и другие красноликие потомки длинноногих сарматов (тур. «šеrеmеt» – «имеющий легкую, быструю походку», – Макс Фасмер), тоже были хорошими ходоками и чрезвычайно выносливыми: «Они (склавы и анты, – П.Д.) многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище. К прибывающим к ним иноземцам они относятся ласково и, оказывая им знаки своего расположения, при переходе их из одного места на другое, охраняют их в случае надобности, так что, если бы оказалась, последний потерпел какой-либо ущерб, принимавший его раньше начинает войну против виновного, считая долгом чести отомстить за чужеземца (Maur. XI. 4; цит. по: Свод. 1991. Т. I. С. 369 375; Маврикий, «Стратегикон», XI. 4: 1 2: Свод I. с. 368/369, http://rusladoga.ru/strategikon.htm). Возможно, именно из-за умения карабкаться по скалам подобно змеям по камням арийские народы и отождествляли себя со змеями. Змеями величались мидийцы мары (зенд. «мара» – змей) и индийцы. Индийцы считают своими предками именно нагов (змей) и поклоняются им до сих пор. Во многих храмах, разбросанных по всей Индии с севера на юг, мы встречаем изображения змеелюдей из рода Нагов. Геродот сообщает, что невры за одно поколение до похода Дария (то есть в середине VI века до н.э.) вынуждены были переселиться со своей родины в землю будинов из-за «змей» (возможно, родственных мидийским племенам «аризантам» северочерноморских племен «ализонов – алазонов» или же савроматов, если невры проживали у истоков Днепра, а не Березины). Сарматам и сербам соответствуют эвенк. «сулама*», «салама» и итал. «serpe» – змея. Сакаравлам соответствует хинди «kōlyubara» и лат. «coluber» – полоз. Кабарам соответствует кобра. Курдам соответствует азерб. «qurd», кар.-балк. «къурт» – червь и тур. «kurt» – червь, волк.
К этнониму же «сакалиба», очевидно, ранее соответствовавшему, как сакараукам, так и славянам и другим смуглым (темно-красным) народностям сарматского происхождения, наиболее близки итал. «scuro», англ. «scarlet», нан. «сахарилā», якут. «саһархай», а также японские слова «shirubā» – серебряный (возможно, восстановленное японской речью одно из архаичных названий червонного золота) и «sakuranbo» – вишневый (оттенок красного цвета). Последнее хорошо отвечает темно-красному (малиновому, вишневому) цвету кожи античных славян. Возможно, что этот этноним сначала использовался по отношению к тем сарматским племенам, которые на Дальнем Востоке объединили тунгусо-маньчжурские племена в чжурчженьский союз племен. На Мадагаскаре подобный этноним «сакалава» относится к группе различных народностей, отличающихся от других мальгашей более темной кожей и некоторыми негроидными чертами (http://wiki-linki.ru/Page/1210039).
Однако позже этноним сакалиба был переосмыслен (возможно, под влиянием санскр. «śukrá» – светлый). И стал применяться он уже по отношению не к смуглым красноликим славянам, а к бледнолицым и краснобородым (рыжебородым) енисейским киргизам и потомкам ираноязычных усуней – донским ясам, составившим вместе с такими же рыжебородыми и светловолосыми половцами (кыпчаками – куманами) костяк сначала донского, а после и всего российского казачества: «В доказательство родства русских с усунями китайские авторы дают описание внешности тех и других. Главные признаки при этом – высокий рост, цвет глаз (голубой и зеленый) и волос – желтый и красный (рыжий). Правда, у китайских авторов похожими признаками обладали и соседи усуней, хягасы – енисейские киргизы, предки современных хакасов (и половцев тоже, – П.Д). Некоторые авторы видят в хягасах динлинов (на китайском языке слово «динлин» означает «рыжий»), упоминаемый в «Китайских известиях...» народ европейского типа. (Интересно, что хакасами долго правили князья из рода Хыргыс, основанного в VI веке людьми племени Паджо, принесшими с собой письменность. Но словом «паджо» селькупы называли челдонов, то есть русских, поселившихся в Сибири задолго до Ермака!) Вполне европейской внешностью обладали и «бородатые люди» дауры, жившие на берегах Амура и позже переселившиеся в Маньчжурию. А вот китайская характеристика русских (сибиряков) ХVII века: «... они люди с голубыми впалыми глазами, выдающимся носом, желтой (рыжей) курчавой бородой, с длинным телом; много силы, но любят поспать и, когда спят, не сразу просыпаются» (Николай Дорожкин, «Азиаты или европейцы? Китайские историки считают предками русских южносибирский народ усуни», http://www.ng.ru/science/2006-10-11/15_asiaty.html); «Признаки славянского (в подлиннике саклабского, – П.Д.) происхождения [еще] заметны в наружности киргизов, именно красные волосы и белая кожа» (Абу Са'ид Гардизи, «Украшение известий», http://vostlit.narod.ru/Texts/rus7/Gardizi/frametext_1.htm). Очевидно, этнонимом сакалиба стали в Азии величать и другие рыжебородые (или даже лишь просто светлокожие и светловолосые) народности, вошедшие позже и в этнос казахов. Половцев (куманов – кипчаков) Чингисхан называл своими рабами. Возможно, что именно с тех пор понятия «раб» и «сакалиба» и стали тождественными. А это значит, что к красноликим сарматам и к их потомкам славянам он никакого отношения уже и не имел. Очевидно, рабами-сакалиба, в конце концов, стали называть в Азии лишь тюркизировавшиеся и славянизировавшиеся народности, обладавшие холопским (рабским) менталитетом. Отождествление же экзоэтнонима «сакалиба», относившегося в поздних восточных источниках лишь к краснобородым, светлокожим и светловолосым народностям, со всеми славянами (а, тем более, и только с ними) является преднамеренной ложью. Она направлена, прежде всего, на то, чтобы и смуглых темноволосых украинцев, а также и таких же южных и западных славян представить в том неприглядном виде, в котором находятся славянизировавшиеся бледнолицые народности Восточной Европы.
Японская этимология термина «сакалиба» («sakuranbo» – вишневый, «sugureta» – превосходный, великий) вполне реальна. Как показал Александр Драгункин, для многих японских слов могут быть восстановлены славянские корни или же установлены ассоциативные связи их со славянскими лексемами («Происхождение японского языка / Русско-японский учебный этимологический словарь», http://megalib.org/rd/ru/6FAACAA840586E4C199E772BF613E32D952DD501/). У японского языка есть древние общие корни с алтайскими, австронезийскими (субстрат) языками, а также заимствования из этих языков, из китайского (до половины словаря) и индоевропейских языков (6% слов). Хотя большинство поздних индоевропейских заимствований (из греческого, латыни, английского и др. языков) фактически и восстанавливают ранее вытесненную китайскими заимствованиями праславянскую лексику, не все выявленные Драгункиным соответствия являются закономерными (не случайными). И не все они могут быть строго обоснованы. Но уже само чрезвычайное обилие этих соответствий довольно таки красноречиво. И это несмотря даже на то, что неточное восстановление в 8-м веке звука «r» (до этого замещавшегося, как правило, звуками «s», «sh», «n» или же «np») и замена им звука «л» в заимствованных ранее праславянских словах многие из них сильно преобразили. Наиболее очевидными соответствиями, заметными и без восстановления архаичных форм слов, являются: «meate» – цель (укр. «мета»); «hon» – книга; «sukūru» – школа (греч. «σχολή»); «miruku», «chichi» (др. яп. «тити») – молоко (ассоц. с укр. «тіті» / «циці» – сиси, молочные железы); «kári», «gūsu» – гусь (в то время, как и.-е. основа «*gans»); «kokku» – петух (укр. «когут», чеш. «kohout», англ. «cock»); «mushi» – насекомые (ассоц. с «мухи»); «shiro» – белый (ассоц. с укр. «сірий» – серый, лишенный цветовых оттенков, бледный, бедный; «сірома», «сіромаха» – бедолаха, сирота; «зiрка», «зоря» – звезда); «[v]akairo» – красный (ассоц. с «багровый» и с серб. «бакар» – медный); «kuroi» – черный (укр. «карий» – темно-коричневый, темный; хинди «kāla» – темный); «naito» – ночь (ст.-слав. «ношть», болг. «нощта», «греч. «νύχτα», нем. «nacht»); «sunō» – снег (словен. «snow»); «kōri» – лёд (словац. «kra», «kryha», укр. «крига» – лёд, льдина; также ассоц. с «корж», «кора»); «shimó» – иней (белорус. «шэрань», лит. «šarma» – иней; ассоц. с авест. «zyå-(zim-), zimō» – мороз и с «зима»); «kōrudo» – холод (греч. «κρύο», бенг. «kōlḍa», нем. «kälte»); «mama» – мама; «оtōsan» (оtou-sama) – отец; «dōtā» – дочь (ст.-слав. «дьшти», укр. «доця», исл. «dóttir»); «manuke» – болван, шут (ассоц. с бенг. «mānuṣa» – человек, арм. «манук», укр. «манюня, малюк» – малыш); «ko» – ребенок, сын, маленький, а также последний слог многих японских имен (греч. «γιο» – сын; укр. суффикс «-ко», добавляемый к именам малолетних: «Санько, Хведько, Іванко, Андрійко, Панько, Сергійко, Василько, Остапко, Марко, Жадко [от жаден]», а также используемый и в фамилиях для подчеркивания сыновьего родства); «kodomo» – ребенок и «jidō» – дети (ст.-слав. «чѩдо», др.-польск, «czędo», болг. «че́до», укр. «чадо» – дитя в смысле потомок; хорв. «dijete», «djeteta» – дитя в смысле ребенок); «jōchi» – детский (пол. «dzieci», хорв. «djecu» – дети, пол. «dziecięcy», хорв. «dječji» – детский); «shōni» – ребенок, «shounen» – парень, юноша и «seinen» – юноша, молодежь (ассоц. с серб. «сон» и нем. «sohn» – сын); «musuko» – сын («мужик» [мужи-ко] – незрелый «муж» или же чадо муж. пола, то есть сын; ассоц. со словен. «moški», хорв. «muškarac» – мужчина); «mago» – внук (возможно, уменьшительное от «муж», ассоц. с «махонький»); «kohai» – младший по положению (укр. «коханий» соответ. здесь самому любимому в семье); «koibito» – подруга (ассоц. с пол. «kobieta», укр. «кобіта» – женщина); «on'na» – женщина (итал. «donna», исл. «kona», укр. «жона»; она); «bijin» – красивая женщина (ассоц. с «богиня»); «kireina» – красивая (красна девица); «kazoku» – семья (ассоц. с сорани «hoz» – племя, народ и с «хозяин»); «batoru» – битва (лат. «battuere» – бить, польск. «batalja» – баталия, битва); «musha» – воин (ассоц. с «муж» и «мужеством»); «kareshi» – приятель (ассоц. с «кореш», «хороший»); «kabocha» – кабачок, тыква (тур. «kabak»); «konpon» – корень; «sutemu» – стебель, ствол (англ. «stem»); «gurēdo» – сорт, класс (хинди «grēḍa»; лат. «gradum» – степень); «rui» – род (genus), вид, тип; «retsu» – ряд, колонка, столбец; «kakkoi» – крутой, «hokku» – крюк (укр. «гак» – крюк); «mageru» – сгибать (ассоц. с «магией», «мощью», «могуществом» и с «мегерой» – злой женой); «haji» – позор (хай, хаять – позорить); «mura» – деревня («мир» – сельская община); «katei» – хата, дом; «tobira» – дверь (англ. «door»); «kuchi» – рот (ассоц. с «кушать», «кусать»); «baka» – бяка (универсальное оскорбление); «hidoi» – жестокий, ужасный (укр. «гидота» – гадость, «гидкий» – гадкий); «kami» – бог («кумиры» – языч. боги славян); «subaru» – стожары – плеяды; «kuni» – страна (хинди «kinārē» и азерб. «känar» – край; «кан» – название земель в Вост. Европе в древности); «atama» – голова (атаман – главарь, греч. «άτομο» – персона, укр. «тяма» – понятливость, «притаманність» – свойственность); «dōbutsu» – животное, зверь (ассоц. с добычей); «taka» – высокий (нем. «dach» – верх, укр. «дах» – крыша, тур. «dağ» – гора); «hiru» – гора, холм, горка (макед. «хил», укр. «гірка»); «dēru» – дол, долина; «mori» – роща (соответ. «бор» – небол. лес, роща); «suteppu» – степь (англ. «steppe»); «burisu» – блаженство (арм. «bari», др.-русск. «бо́лого» – благо); «subarashī» – великий, большой (ассоц. с укр. «звеличений» – возвеличенный, с вульг. лат. «superanus» – верховный, с лат. «superans» – высоко вздымающийся и «sublime» – возвышенный; со швед. «suverän» – высочайший, превосходный); «okoru» – сердиться (корить, укорять); «shinu» – умирать, гибнуть (сгину, укр. «згинув» – погиб, «гину» – погибаю); «idō» – двигаться (ассоц. с «идти»); «tsutaeru» (в др. яп. «гутару») – рассказывать (укр. «гутарити»); «kiru», «kiritori» – кроить, резать; «ureshii» – веселый, ура; «sukin» – шкура, кожа; «shibō» – сало, жир; «kugi» – ноготь (ассоц. с коготь); «nagai» – длинный (санскр. «naga» – гора, змей, чеш. «nohatá» – длинноногий); «pan» – хлеб (лат. «pane», кор. «ppang», кит. «bǐng» – хлеб; укр. «панва» – сковорода, «панійка» – пампушка, оладья; русск. «пончик»); «kado» – угол (укр. «кут»); «kuraun» – корона (ассоц. с укр. «курінь», др. монг. «kureyen» – круг); «shirubā» – серебро. И этому-то удивляться нисколько не стоит. Ведь, С.А. Старостин (см. «О доказательстве языкового родства», http://www.philology.ru/linguistics1/starostin-07.htm) обнаружил большое количество взаимных совпадений в русском и в родственном японскому эвенкийском языке даже среди слов базисной лексики (пять совпадений в 35-словной и шесть совпадений в 65-словной частях списка С.Е. Яхонтова, то есть 11% совпадений во всем списке базисной лексики Сводеша). Очевидно, имеют тунгусо-маньчжурское происхождение славянские слова «серп» (сол. «сэрби», нан., ульч. «салби» – острый), «юг» (эвенк. «дюга» – летом; русск. «лето» – диал. олонецк. «юг»; «ле́тний» – диал. «южный», «лете́е» – нареч. «южнее», – Этимолог. словарь Фасмера) и «ныне», «нынче» (эвенк. «инэӈӣ» – день, «инэӈмэ̄н*» – сегодня). Многие же эвенкские слова имеют сарматское (праславянское) происхождение: «эмӈэ» – просторный, широкий, обширный (соответ. укр. «ємний» – емкий, объемный; ст.-слав. «имѣти», «имамъ», образованным от праслав. «*jьmǫ»); «дӣвэ̄» – удивляться, дивиться, поражаться; «колобо» – печёный хлеб (колобок); «мудурэ̄н», «мудэ*» – хитрый (др.-инд. «mēdhā́» – мудрость, разум, понимание, мысль; авест. «mązdra-», ст.-слав. «мѫдръ» – мудрый; русск. «мудреный»); «букача̄н» – бугор, холм, взгорок, сопка; «хактанчан» – хохот. В эвенкском, как и в большинстве славянских языков (кроме русского), юг отождествляется с полуднем (укр. «південь» – юг), а север с полночью (укр. «північ» – север): эвенк. «инэӈ» – 1) полдень, 2) юг; «тыргака̄кин» – полуденный; «тыргака̄кин дылача» и «тыргаксакин» – юг; «долбонӣткӣ», «долбортыкӣ» – 1) север, 2) к ночи; «долбогида̄» – 1) ночная сторона, 2) северная сторона, 3) север. Да и китайские слова в праславянском языке были то. Например, кит. «zuǒ» и «liú gěi» – шуя, левая. Все это позволяет сделать заключение о довольно длительном контакте праславян с тунгусо-маньчжурскими племенами в глубокой древности. И нельзя, конечно же, исключать и возможность участия сарматских (серских) амазонок, а позже и, вообще, всего плененного европеоидного женского населения в этногенезе японцев и других тунгусо-маньчжурских народностей. На это указывает резкая смена во многих древних захоронениях антропологического облика мужчин с европеоидного на монголоидный при длительном сохранении признаков европеоидности у женщин. Очевидно, большинство мужчин европеоидов вынуждены были бежать на Запад, преследуемые монголоидами, а остальные были поголовно истреблены.
Согласно В.И. Абаеву слово «медь» (укр. «мідь») происходит от названия страны Мидия (англ. medes – мидийцы), в которой добывался куприт. Цвет минерала куприта – красно-бурый; кристаллы кроваво-красные, – отсюда старое название рубиновая медь. Это тоже красноречиво указывает на то, что предки славян, прежде чем вернуться в Европу, некоторое время проживали вблизи мидийских медных рудников.
Однако не исключена и иная исходная этимология термина «сакалиба». Ведь мужчины праславян не имели ни бороды (тур. и азерб. «sakalsız» – безбородый), ни шевелюры (исл. «skalla» – лысый). И, следовательно, они удаляли (скребли) свои волосы, как на лице, так и на других частях кожного покрова головы: хинди «skraipa» и•лат. «scalpo» – скребу (брею); лат. «scribe» – писать (укр. «шкрябати» пером); дат. «skrabe», англ. «scraped» – соскабливать, сбривать; исп., норв. «skrapa» и яп. «sukureipu» – скоблить; индон. «cukur» – брить. Но это может быть и, всего лишь, переосмыслением этнонима краснолицых предков сарматов. Ведь под влиянием лат. «esclavus» – раб и того, что представители воинского сословия праславян – казаки были «служилыми людьми», во многих государствах, этимологию этнонимов «сакалиба» и «склавины» стали позже связывать даже со словом «раб» (бенг. «cākara» – зависимый человек, слуга; новогреч. «σκλάβος» – раб). Возможно также происхождение этого этнонима и от праиндоевроп. основы «*skloibhos» – хлеб (Этимолог. словарь Фасмера). Оседлые хлеборобы всегда были более беззащитными, нежели кочевники скотоводы, и поэтому-то чаще попадали в какую-либо зависимость, а то и в рабство к пришлым военизированным кочевникам. Очевидно, лексемы лат. «esclavus» и новогреч. «σκλάβος», означающие раба, являются лишь переосмыслением лексемы «хлебороб».
Конечно же, в том, чтобы распространить холопский менталитет, присущий потомкам славянизировавшихся финноугров, и на все другие славяноязычные народы, всегда было очень много заинтересованных. К тому же, надо же было как-то объяснить и то, что многочисленных потомков смуглых и красноликих вандалов и аланов в Северной Африке и в Испании называли «сакалиба». Вот и отнесли их наши лжеученые к рабам-славянам, несмотря даже на то, что, в отличие от славянизировавшихся балтов и финнов, потомственные красноликие славяне, как и их предки, не только не были склонны стать рабами, но и не желали даже повиноваться никакой авторитарной власти: «Племена склавов и антов одинаковы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в своей земле» (Maur. XI. 4; цит. по: Свод. 1991. Т. I. С. 369 375; Маврикий, «Стратегикон», XI. 4: 1 2: Свод I. с. 368/369, http://rusladoga.ru/strategikon.htm); «О тавроскифах (русах, П.Д.) рассказывают еще и то, что они вплоть до нынешних времен никогда не сдаются врагам даже побежденные, когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают. Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть. Вот какое убеждение владеет ими» (Лев Диакон, «История», http://oldru.narod.ru/biblio/ldt6_10.htm); «В «Сокровенном сказании» монголов, когда ханы обсуждают будущий поход Бату Батыя на запад, упоминаются среди народов, с которыми придется воевать, и «урусуты», которые, предпочитая смерть плену, «бросаются на свои собственные мечи» (Лев Прозоров, «Времена русских богатырей. По страницам былин – в глубь времен», Яуза, Эксмо; М.; 2006, http://lib.rus.ec/b/270017/read).
«К проявлениям рабского мышления относится и традиционная зависть. Для раба хозяйское значительнее собственного, внешнее – внутреннего, общественное – личного, социальное – индивидуального и т. п. Чужие достижения и неудачи для него более значимы, чем свои, что и приводит к парадигме: главное – что у соседа корова сдохла, а не своя отелилась...» (Юрий Кузнецов, «Несвобода лучше, чем свобода?», http://ideo.ru/slavery.html). Эта парадигма досталась в наследство русскоязычным россиянам не от славян, безуспешно пытавшихся их цивилизовать, а от их финно-угорских предков: «Счастье – это не когда у тебя корова отелилась, а когда она у соседа околела!» (старинная эстонская поговорка). Само же слово «околела» происходит от финского слова «kuolla», означающего «сдохла». В ярославских деревнях название напитка «кока-кола» переводят в шутку, как «тетя околела» (Александр Трифонов, «Москва из конопли, или Тетя околела», http://www.utro.ru/articles/2003/10/02/237066.shtml).
Бледнолицые потомки финнов (агафирсов) и балтов (пандавов) весьма завидовали красноликим смуглым (темно-красным, русым, каурым) славяноариям (кауравам) и, поэтому-то, и старались всячески подражать им во всем. Мужики постоянно доводили до покраснения свои лица (да и сейчас то, к сожалению, продолжают делать это довольно таки успешно) неограниченным приемом сосудорасширяющих горячительных напитков и, тем самым, превратили себя в алкашей (от арабского слова «ал-коголь», а не от греч. «άλικος» – алый). Для того же, чтобы выглядеть смазливо и быть похожими на румяных украинок, их бледнолицые девицы и матроны постоянно смазывали свои лица румянами: «Смазливый, смазливая, смазливое; смазлив, смазлива, смазливо. Пригожий, миловидный. «Рожица у ней смазливая», Тургенев. Смазливая девушка» (Толковый словарь Ушакова). Поэтому-то ни сколь и не удивительно то, что избрание за эталон красоты червоного цвета привело к неизбежности перенаименования его в русском языке в красный. Возможно, это произошло, и не без влияния санскр. «kṛṣṇa» [kRRishhNa] – черный (темный) из-за наличия у темных природных объектов преимущественно красноватого оттенка, приведшего и к созвучию лексем «чермный» – красный и «черный». Однако же такое обезьянье подражание во всем настоящим славянам и другим цивилизованным этносам, при котором все делается лишь для видимости, так и не позволило «бледнолицым» избавиться от холопского и дикарского менталитета и, тем самым, стать настоящими славянами, а не оставаться до сих пор, всего лишь, славяноязычными лживыми дикарями: «В 1851г., накануне Крымской войны, Мишле писал о том, что Российская империя построена на слепой, варварской вере, что она уничтожает личную и духовную жизнь. В этой стране отвратительно все: и западные идеи, которые заимствовало правительство, и способы, которыми оно их извратило, оставив народ морально беззащитным против зла. «Россия, – писал он, – не воспринимает от нас ничего, кроме зла. Она собирает, втягивает в себя весь яд Европы. Она увеличивает его в объеме и делает более опасным». С редким пророческим даром он писал: «Вчера Россия говорила: «Я – христианство». Завтра она скажет: «Я – социализм». В 1871г. он развил эту идею, предвидя появление в России в результате модернизации «социалистических тиранов», варварских мессий, опасных для Европы, которая должна объединиться против них…» (H. Kohn, «Die Slaven und der Westen: die Geshichte des Panslavismus», Wien; München, 1956, цит. по: И.Н. Ионов, «Имперский и постколониальный дискурсы в формировании образа России на Западе», http://www.socionauki.ru/journal/articles/129430/); «...Народ русский – глубоко несчастный народ, но и глубоко скверный, грубый и, главное, лживый, лживый дикарь...» (Александр Эртель в «Воспоминаниях» Ивана Бунина, http://www.lk.vrnlib.ru/?p=products&pr=15). Не исключено, конечно же, и то, что слово «смазливый» произошло от укр. «смаглявий» – смуглый (от формы «*smag-», укр. «смажити» – жарить), в котором слог «маг» заместился корнем эрз. слова «мазы» – красивый. Смысл же слова «смуглый», на самом деле, не соответствует внутренней его форме и, поэтому-то, в подсознании оно ассоциируется с имеющим совершенно иной смысл словом «смуга» – полоса (лтш. «smaug» – тонкий, стройный, лит. «sùsmauga» – сужение… др.-исл. «smugа» – углубление, лазейка, – Этимологич. словарь Фасмера). Возможно, и это способствует неразмеренности жизнедеятельности русскоязычного человека и приводит к тому, что жизнь у него полосатая (укр. «смугаста»): «На миф о черных и белых полосках завязаны и попытки откупиться от наказания, высшей формой которой является плата десятины и церковная исповедь, а самыми примитивными, так сказать, бытовыми, договоры с самим собой «если сегодня я вымою посуду, то на экзамене мне выпадет легкий билет». Второй причиной прочности мифа является сама жизнь. Да, действительно, временами нас бьют по живому. Правда, в большинстве своем события эти вполне прогнозируемы и даже логичны. Ведь сколько бы ты не сдавал экзамены на халяву, рано или поздно, тебе зададут вопрос, на который ты не знаешь ответа. Но ленивому человеку проще прикрыться зеброй, чем найти закономерности событий. И поэтому миф живет и процветает!» (Елена Шубина, «О полосатости жизни», http://sterva.kulichki.net/bwoman/index.htm?1665).
Русы, как и все другие славяноарии, имели аналогично индоариям и памиро-ферганцам смуглый (темно-красный, малиновый) цвет кожи: «Византийцы нарекают их русийа, смысл этого [слова] – темно-красные, бурые» (ал-Мас’уди, середина X в.); «Краснолицые русы сверкали. Они так сверкали, как магов сверкают огни» (Низами Гянджеви «Искандер-наме», http://lib.rus.ec/b/262194/read); «…я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились на реке Атиль. И я не видел людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны» (Ибн-Фадлан, «Путешествие Ибн-фадлана на Волгу», http://oldru.narod.ru/biblio/fadlan.htm). И, поэтому-то, русы принципиально и не могут быть предками ни бледнолицых россиян, ни таких же бледнолицых скандинавов: «Механизм эволюционной стабилизации уровня меланина, запущенный в обратную сторону, привел к вторичному осветлению кожи в холодных районах планеты, когда вылившийся из Африки поток человечества повернул на север. Адаптивность людей к условиям севера сформировалась за счет такого уменьшения количества меланина, при котором поток поглощенных организмом ультрафиолетовых лучей еще обеспечивал синтез витамина D. В результате пигментация кожи у представителей разных народов в целом уменьшается по мере удаления от экваториальной зоны планеты» (Лев Животовский, «Место красит человека», Природа, №2, 2006г., http://vivovoco.ibmh.msk.su/VV/JOURNAL/NATURE/02_06/JIVOT.HTM). Поэтому-то постоянные попытки разыскать в Северной Европе прародину славян («колыбель», в которой в праславянском языке стал действовать закон открытого слога) являются проявлением не только дичайшего невежества, но и откровенного кощунства. Несмотря на своё германоязычие, смуглые русы, являвшиеся воинским сословием караболгар (темных болгар, от хинди «kālā» и укр. «карий» – темный), совершенно не соответствовали германскому этносу ни по своим обычаям, ни по облику. Они, подобно филистимилянам (пелазгам, тухер) не носили бород (Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон, «Энциклопедический словарь», http://www.slovopedia.com/10/212/981431.html) и подобно своим потомкам Пятигорским черкасам, брили волосы не только на лице, но и на голове (рум. «ras», нем. «rasur» – брить, лат. «rasum» – выбритый), оставляя на них лишь усы и прядь волос (укр. «оселедець): «Вот что пишет справедливо признаваемый ведущим «антинорманнистом» XIX в. С. Гедеонов в своём капитальном труде «Варяги и Русь»: «Длинные волосы были (у германцев и скандинавов – Л.П.) отличительным знаком свободного мужа, бритая голова – клеймом раба. Германские язычники клялись волосами и бородою (Водановой). Скандинавский Один прозывался длиннобородым, Тор – краснобородым. Обритие бороды почиталось у германцев высшим бесчестьем» (Л.Р. Прозоров, «Внешность князя Святослава Игорьевича как этноопределяющий признак», http://www.kurgan.kiev.ua/ozar2.htm). То есть, скандинавы и русы – определенно разные этносы. Византийцы прозвали русами (хросами) их из-за румяного цвета кожи (др.-греч. «εὔ-χρως» и нем. «rosig» – румяный; греч. «ῥούσιος» – темно-красный, бурый; итал. «rosso» и рум. «roşu» – красный; фин. «ruskea» и лтш. «rusls» – коричневый; исп. «rojez» – краснота, покраснение; греч. «ροζ», лат. «rosea» и итал. «rosa» – розовый; лтш. «rūsas» – ржавчина; лат. «rusti», англ., гол. «rusty»и каннада «rasṭi» – ржавый, цвета ржавчины; бенг. «rōsṭa», япон. «rōsuto», швед. «rostad» и англ. «roasted» – жареный, обожженный <солнцем>). Красными – ругами (лат. «rugii») и рутенами (лат. «rutheni», «ruteni»; нем. «ruthenen») их, а возможно, и вообще всех иных славян сарматского происхождения называли и другие индоевропейцы (рум. «ruginit» – ржавый, франц. «rouge», гуджарати «rātā» и нем. «rot» – красный; франц. «rôti» – жареный, обожженный <солнцем>; санскрит «rudhira» – кровавый, красный, слав. «ruda» – руда, кровь; др.-рус. «рудъ» – темно-красный, кроваво-красный). Сами же германизировавшиеся в готскую эпоху славяноарии русы называли себя варангами (варягами, баранжарами) – жителями горных ущелий или же просто воинами-защитниками – боранами (от др. рус. «бо́ронь» – оборона, защита; санскр. «balin» – воин; д.-в.-н. «baro» – воинственные / сильные люди) и – «палянами», паляницами (от санскр. «pāl» защищать, охранять). Это были воинские братства, первоначально дислоцировавшиеся на «Острове Русов», образованном двумя рукавами реки Кубань, впадавшими в Азовское и в Черное моря. Черноморская протока Укрух давно уже пересохла. Многие русы, конечно же, были двуязычными. Они, подобно франкоязычной российской знати, владели не только ставшим для них уже родным языком межэтнического общения (германским языком), но и славянским языком своих предков. Однако для восточного варианта этнонима «русы» – «урусы» – «хурусы» возможна и иная первичная этимология, переосмысленная из-за темно-красного цвета их кожи лишь гораздо позже. Очевидно, подобно др.-егип. «тухер» (тевкры, тугуры, тохары, токхары), библейскому «бахур» (бугуры, пугуры), сако-массагет. «парн» (парфяне, «парны» – парни), шумерскому «гуруш» и греческому «курос», этноним «хурус» – «урус» первоначально означал лишь возмужалого, но не женатого юношу (парня, молодца, героя, безбородого воина). А, возможно, он подобно этнониму «арий», вообще, означал любого благородного и деятельного человека (лит. «оrus» – достойный, «rušus» – деятельный, см. «рух» в этимолог. словаре Фасмера).
Русское же слово «русый» фактически означает коричневый, бурый (фин. «ruskea» и лтш. «rusls» – коричневый; лит. «rùsvas» – темно-коричневый, «raũsva» – красноватый) или же кроваво-красный (образовано из «*rudsъ», связанного с «руда́, ру́дый, рдеть», – Этимологический словарь Фасмера; лат. «russys» – кроваво-красный). Есть волосы светлорусые (светло-каштановые), как у финнов и у балтов, и темнорусые (темнокоричневые), как у белорусских полочан, украинцев, марийцев и коми-зырян. Переосмысление же в русском языке слова «русый» с приданием ему нового смысла – «светлый», соответствующего иранскому «рухс», является лишь одним из многочисленных проявлений вездесущей лжи в русскоязычном обществе. И оно не только порочно, но и абсурдно, так как этноним «роксоланы» является поздним искажением этнонима предков славяноязычных торков – троксолан (согласно Клавдию Птолемею). Означает же он, вовсе, не «светлые аланы», а – обитающие в котловинах (англ. «trough», гол., исл., нем. «trog», швед. «tråg», рум. «troacă» – котловина, впадина, желоб) смуглые люди (фр. «hâle» – загорелый, «alezan» – каштановый; араб. «ạlẓlạm» – тёмный; греч. «άλικος» – алый; лат. «alutaceis» – загар).
Смуглыми (темно-красными) были, как все праиндоевропейцы, включая и арийские народы, так и многие другие древние народы. От основы *our- / *aur- / *ur- / *or- / *ær- / *air- / *ar- / *eir- / *er- / *ir- образовались не только лексемы, имеющие какое-либо отношение к разным оттенкам красного цвета (лат. «aurantium», итал. «arancio», англ. «orange» – оранжевый; шумер. «urudu», др.-баск. «urraida», молд. «арамэ» и осет. «ærχwy» – медный; исл. «eiri» – бронзовый; монг. «улаан» – красный»; баскский «arre» – коричневый; бенг. «ārakta» – алый, «arūṇa» – пурпурный, фиолетовый; лат. «aureus», баск. «urre», ирл. «órga», алб. «ar», «artë», монг. «алтан» – золотой (цвета червонного золота); ирл. «ór», итал. «oro», лат. «auro» – золото; итал. «arrugginito» и укр. «iржавий» – ржавый; санскрит «asṛja» – кровавый; арм. «aryunot» и тамил. «iratta» – кроваво-красный; рум. «ars» и тамил. «erinta» – жженый, сожженный <солнцем>; др.-тюрк. и маньчж. «ar» – рыжий, бурый; «якут. «араҕас» – желтый, рыжий, красноватый; эритрейский предок Александра Пушкина «арап» – темный, темно-красный от греч. «ερυθροσ» – красный; «эритема» – покраснение; эст. «ergav» – алый; алб. «errët», чеч. «Iаьржа» и тамил. «iruḷ» – тёмный; чеч. «Iаьржачу аматехь» – смуглый), но также и этнонимы краснолицых и смуглых племен, народов и этносов: «ур» и «урук» (шумеры), «урарты», «урусы» (русы у восточных авторов), «аргосцы» и «аркадцы» (пелопонеские пеласги), древнекипрские «алазийцы», «арии» (aryas, airya, ariya, укр. орії), «иранцы» (арьянам, эраншахр), «арахозцы», «аргузай» (скифы у ассирийцев), «аримаспы» (Ἀριμασποί, ōrum – мифический народ), «армяне» (укр. «вірмени»), «арнауты», «арамейцы», «ары – ари – арины – аряне» (удмурты), мидийские племена «аризанты», северочерноморские племена «ализоны – алазоны», «аланы», осетины «иронцы», «арису – арджаны» (эрзя, чув. «irse»), казах. племя «аргыны» (арикан, аргынот), «эритрейцы» и «эрсий» (русы на ингуш.). Так что, как видим, бледнолицые северные народы могут заниматься лишь самообманом, бредя об «арийском» прошлом своих предков.






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)