ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 7

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




И действительно, пророческими в связи с этим были опасения Сергея Алексеева (Аскольдова): «Вообще не в разбушевавшихся звериных инстинктах главное зло так называемого «большевистского» переворота и овладения Россией, а в той лжи и в том обмане, в том потоке фальшивых лозунгов и фраз, которыми наводнили сознание народа. Нам уже приходилось высказываться в статье «О связи добра и зла» (Христианская Мысль,1914г.), что никогда беззаконные действия не сравнимы по своему удельному весу в качестве зла с упорной ложью и обманом. Всякие действия, как таковые, могут лишь уродовать и обезображивать внешнюю соматическую сторону общественного и индивидуального организма. Ложь и обман, сознательно проводимые и сознательно приемлемые, уродуют и искажают душу, дают роковой уклон самым корням душевной жизни и, являясь более глубоким слоем злa, делаются уже долговечными факторами будущих беззаконий. Слова, в конце концов, больше связывают и закрепляют, чем дела» (Cергей Аскольдов, «Религиозный смысл русской революции», в сб. «Из глубины», 29 апреля 1918г., http://www.vehi.net/deprofundis/askoldov.html). И ведь, с этим то согласны и многие другие здравомыслящие люди: «Ложь – это наиболее современная и актуальная форма зла. Феноменология лжи. Чрезвычайное многообразие и тонкость ее форм. Причины ее чрезвычайной актуализации. Философия лжи. Ложь риторическая. Ложь в художественном образе. Ложь в формах серьезности (соединенных со страхом, с угрозой и насилием). Нет еще формы силы (могущества, власти) без необходимого ингредиента лжи. Слепота к смысловому идеальному бытию (независимо от того, знает его кто-нибудь или нет), к смыслу в себе. Обманутого превращают в вещь. Это – один из способов насилия и овеществления человека» (М.М. Бахтин, «Риторика, в меру своей лживости», собр. соч., М.: Русские словари, 1996, – Т.5, – С.63-70, http://philologos.narod.ru/bakhtin/bakh_rhetor.htm). К тому же, во многих случаях сладкая ложь нагромождалась преимущественно потому, что именно ее, а не горькую правду, готово было воспринять с энтузиазмом развращенное лицемерием и умственной ленью русскоязычное общество: «Ложь. После тридцатипятилетнего периода «воспитания» советского народа бандитской властью с ежедневной агрессивной пропагандой ЛЖИ советские евреи показали, что обладают наивысшей способностью ко лжи в сферах общественной и производственной и лгут с исключительной легкостью даже тогда, когда во лжи нет особой необходимости. Советскими евреями написано огромное количество лживых книг и статей критического направления на литературные и музыкальные темы, а также на темы, связанные с философией, экономикой и политикой. Абсолютно лживыми следует считать некоторые жизненные правила, установленные советскими евреями, такие как «ученым можешь ты не быть, а кандидатом быть обязан», или требование соблюдения «правил игры» (Яков Рубенчик, «Советские евреи и я, или «50 лет вместе и раздельно», http://www.lebed.com/2004/art3643.htm). Абсолютно лживым является и правило следования общепринятым парадигмам в науках, приводящее к тупиковому развитию большинства наук и к нагромождениям в них всяческих абсурдов (таких, например, как «Большой взрыв Вселенной», «черные дыры», небарионная «темная материя», «темная энергия» и др.). Очевидно, в следующем утверждении и имеются в виду требования именно этой лживой этики (псевдоэтики), а не этики морали: «Не следует, скажем, ограничивать цели и предмет научных исследований этическими требованиями. Этика аккумулирует опыт прежней жизни, в том числе (а может быть, в первую очередь) опыт пережитых неудач. А наука – это всегда поиск новых возможностей развития общества и его адаптации к окружающим условиям. В поисках (не в употреблении, конечно) не должно быть никаких ограничивающих запрещающих правил!» (академик Н.Н. Моисеев, И.Г. Поспелов, «Направленность эволюции и разум», 1990г., «Природа», № 6).
«Ложь, ложь, ложь... Ложь – во спасение, ложь – во искупление вины, ложь – достижение цели, ложь – карьера, благополучие, ордена, квартира... Ложь! Вся Россия покрылась ложью как коростой» (Василий Шукшин, Из рабочих записей, 1969, http://www.shukshin.museum.ru/author/aphorism.html). «Странное это выражение «ложь во спасение» обязано своим появлением некорректному использованию библейского текста. В церковнославянском варианте (Ветхий Завет, Псалтырь, Пс. 32:17) сказано: «Ложь конь во спасение, во множестве же силы своея не спасется». Говоря современным языком: «Ненадежен конь во спасение, не избавит великою силою своею». Смысл в том, что, случись что, и конь добрый не спасет, коли нет на то воли божьей» (Мария Крупнова, «Над пропастью во лжи», 11.01.2011, http://www.elle.ru/Otnosheniya/lichnoe/nad-propastyu-vo-lzhi). Благодаря лишь этому ложному переводу на русский язык библейского текста Православная Церковь невольно и навязала русскоязычному населению ложную «добродетель» – «ложь во спасение». Однако же, любой ложью, как правило, и «спасается» что-нибудь и, в том числе, и сама лживая идеология, господствующая в государстве. Вот, именно так, основываясь на формализме православия, русский язык и закрепил в русскоязычном обществе возможность оправдания любой лжи.
«Если говорить честно...», «По правде говоря...» – вот традиционные «зачины правдоговорения», которым, впрочем, доверять не следует: как раз после них соврать могут самым бессовестным образом. Чиновник любого ранга просто не понимает, как это – говорить «как есть», в его понимании государственные интересы требуют как раз обратного. Оставим дела государственные – на бытовом уровне практически никто не приспособлен говорить правду даже близким людям. Все врут без всякой нужды – совсем по Достоевскому, вдохновенно и без корысти, из любви к искусству вранья, из полного неумения и нежелания говорить правду. Просто нет такого у нас в заводе – правду говорить. При этих обстоятельствах утверждать, что именно мы являемся обладателями «высшей правды» не приходится: куда уж до высшей, если обыкновенной нет, если не можем преодолеть повседневную тягу ко вранью. Нечего надеяться (хотя многие ждут этого), что из нашей мелкой, средней и крупной лжи получится «великая русская правда», которой удивятся все народы и которой придут они поклониться» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16). «Наш общественно-политический язык неразвит, беден, неточен, не способен передавать нюансы. Любое выражение на нем – пошлость, любая мысль – обман. Это язык Эллочки-людоедки, с той разницей, что на нем говорит вся страна. В результате мы не способны ни разобраться в том, что происходит в стране, ни привлечь знания из окружающего мира, ни обратиться к своему прошлому, ни построить свое будущее». (Виталий Найшуль – президент Института национальной модели экономики, «Назад в будущее. Почему России не надо догонять Запад», http://www.foru.ru/slovo.26576.1.html). И неизбежность этой всеобъемлющей тотальной лжи уже заложена в самом русском языке, так как согласно ему искренним может быть лишь только близкий Вам человек, а не любые другие сограждане а, тем более, и не правители, и не государственные чиновники (др.-русск. искрь «близко», искрьнь, ст.-слав. искрь πλησίον, искрьн̂ь «ближний», болг. и́скрен, сербохорв. и̏скрњӣ, словен. ískǝr «рядом», iskrè – то же, ískrnji «близкий», – этимолог. словарь Фасмера). Для подсознания – это незыблемая истина и, поэтому-то, русскоязычному человеку и можно лгать всем не очень близким ему людям абсолютно без зазрения совести. И как же тут не воспользоваться тем, что даже совесть позволяет? Ведь оправдание любой лжи всегда можно легко найти.
Так как, наивным подсознанием воспринимается лишь не переосмысленная внутренняя форма слова «воровать» и, следовательно, соответствующая даже и не слову «врать», а всего лишь слову «ГОворить» (ворковать, ворчать), то и врет, и вОрУет русскоязычный человек фактически без зазрения совести а, следовательно, он и избавлен благополучно от любых угрызений её. А к тому же еще и «голь на выдумки хитра». Достаточно подумать о чем-нибудь, находящемся без особого присмотра, что оно «плохо лежит», и доверчивое подсознание само возбудит у русскоязычного человека желание сделать так, чтобы оно «лежало лучше», то есть – ни что иное, как «прихватизировать» его: «Фон-Визин был большой знаток в словах и мастер расставлять их по оттенкам слов. В одном его отрывке, не изданном, представляя политическую картину государства, неуправляемого положительными законами, он говорил: «там никто не хочет заслужить, а всякий ищет только выслужить; там, кто может – грабит, кто не может – крадет» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html); «По Афанасьеву, «сказка, как создание целого народа, не терпит ни малейшего уклонения от добра и правды», «требует наказания неправды и представляет добро торжествующим», но это замечание находится в полном противоречии с множеством сказок, им же собранных. Как раз в русской сказке сочувствие лени и воровству граничит с апофеозом лентяя и вора» (Евгений Трубецкой, «Иное царство» и его искатели в русской народной сказке // Воровской идеал», Прага–Берлин, 1923, Русская мысль, №1–2, C. 220–261, http://philologos.narod.ru/sophia/trub.htm); «Точно так же непреодолима у нас тяга к воровству. На него тоже нет внутреннего запрета почти ни у кого: как не украсть, если плохо лежит? Тоже грех не новый, все с удовольствием вспоминают слова Кармазина о том, что в России воруют. Стало быть, ничего не поделаешь – «не нами началось, не нами кончится». Но слова Писания поважнее слов Карамзина будут, а там сказано «Не укради», и почему-то эта заповедь представляется русскому человеку, воспитанному православной церковью, просто невыполнимой: «Это про святых, это не про нас» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16). И если у кого и были до этого хоть малейшие сомнения в могуществе русского языка, то, осознав все это, он может благополучно избавиться от них.
Вполне возможно, что это могущество русский язык позаимствовал у воровского жаргона, позволяющего «работникам ножа и топора» тоже обманывать свою совесть: «Употребление слов «стрелять – стрельнуть – настрелять» в значении «добывать (добыть), выпрашивая или вымогая», и теперь свойственное, главным образом, нелитературному просторечию, несомненно арготического происхождения. Среди слов «блатной музыки» разными исследователями и собирателями отмечен глагол «стрелять» со значением «красть». Этому русскому арготизму соответствует немецкое воровское «schiessen» с тем же значением. Следовательно, внутренняя форма, лежащая в основе этого арготического употребления, интернациональна для среды деклассированных. Очевидно, в этом переосмыслении глагола «стрелять», обусловленном идеологией воровского арго, его «внутренними формами», отражаются общие закономерности семантического развития «блатной музыки» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/streljat.html).
«…В более старое время «приличие» означало: «соответствие, подходящий случай, подобие»... В слове «прилика» возобладало значение «улика». Отсюда произведен глагол «приличать». В «Словаре Академии Российской» прилика определяется так: «Вещь какая или доказательство, служащее свидетельством и убеждением в вине, в преступлении чьем. Прилика в воровстве». «Приличать» объясняется так: «Доказывать, изобличать кого в каком преступлении, ясными доказательствами, доводами. Приличать в краже, во лжи» (ч. 5, с. 347–348). Те же значения у этих слов отмечаются и словарем 1847г., хотя определяются они здесь более сжато и точно: «Прилика... – Доказательство вины или преступления; улика. Да будет кто по роспросу и по приликам доведется до пытки. Акты Ист. 3. 173. «Коль в доме станут воровать, а нет прилики вору; то берегись клепать, или наказывать всех сплошь и без разбору» (Крылов). «Приличать... – Обнаруживать вину или преступление; изобличать» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/prilitschnij.html). Как видим то, что прилично для вора (то есть соответствует его имиджу) никак не может быть приличным для честного человека. Поэтому вор ведет себя, как правило, прилично, живя по своим понятиям. И, следовательно, благодаря русскому языку при соблюдении воровских правил приличия он будет вести себя вполне достойно и может воровать без зазрения совести. И, как это и не звучит парадоксально, вор обычно блюдёт свою «воровскую честь» гораздо лучше, чем русскоязычные обыватели свою мнимую.
Живя в лживом обществе, человек не без основания опасается шарлатанов и ему становится весьма подозрительным любое настойчивое убеждение его в чем-либо и даже сопровождаемое доказательствами: «Откуда известно, что истина всегда может быть доказана, а ложь всегда может быть опровергнута? Возможно, что ложь гораздо доказательнее истины. Доказательность есть один из соблазнов, которым мы ограждены от истины» (Николай Бердяев, «Философия свободы», – М.: Правда, 1989, http://philologos.narod.ru/texts/berd_lang.htm). Русский язык через подсознание подсказывает человеку, что убеждающий хитрит и желает посадить его в беду: «Убедить – кого, посадить в беду. Убедила меня смерть жены!» (Владимир Даль, «Словарь живого великорусского языка», http://dal.sci-lib.com/word040460.html). Поэтому-то, русскоязычный человек и учится преимущественно не на чужих, а на своих ошибках. Пока желания (страсти) не заставят его самого «наступить на грабли» и, тем самым не вовлекут его в какую-нибудь беду, он не убедится в том, что так нельзя было делать: «В «Лексисе» Лавр. Зизания (1596) слово «убеждаю» поясняется через «примушаю» (т. е. «принуждаю»), «убеждение» – через «примушение» (Сахаров, «Сказания русского народа», 2, с. 132)… Ср. также в комедии «О Сарпиде духе Ассирийском, о любви и верности» (Петровских времен): «Лутчи дурак валяйся со свиниами: Да не будеши убежден страстями» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/ubedit_ubegdenie.html). Поэтому-то, для того, чтобы русскоязычный человек наконец-то понял, что он ошибся, нужно, чтобы он, прежде хорошенько ушибся.
«В разных языках европейской системы общие понятия формировались и развивались сходным образом нередко даже в тех случаях, когда отправные внутренние формы слов были резко различны. Например, в русском языке современные значения слов хитрость, хитрый сложились на основе значений: «искусство», «знание», «уменье», «искусный», «творческий», «ученый», «ловкий». Хитрый для нас (для нашего подсознания, – П.Д.) – это «изобретательный, искусный» например, в пословице: «Голь на выдумки хитра». Но чаще это «изворотливый, склонный к уловкам, коварным ухищрениям, идущий к достижению цели не прямыми, а обманными путями», напр., хитрый ум, хитрая лиса, хитрая политика, хитрое поведение, хитрый поступок и т. п., и – «замысловатый, мудреный», напр., хитрая механика, хитрое устройство. В слове хитрость старое значение «изобретательность, искусство» уже совсем померкло (сознание извратило его смысл, оставив при этом старый смысл для подсознания, – П. Д.). Хитрость обозначает: 1) «Изворотливость, замысловатость» чего-нибудь. Например, хитрость ума, хитрость устройства и 2) «Изворотливое, уклончиво-расчетливое, хитроумное поведение», «лукавая уловка, замысловатый, ловкий прием». Военная хитрость. Понять чью-нибудь хитрость. Я вижу хитрость их насквозь (Крылов) (см. Ушаков, 4, с. 1147). При этом нередко слова хитрость и хитрый выражают качественные оттенки коварства, лукавства, злого умысла» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/hitrij.html). Как видим, отличительной особенностью русского языка, уродующей коварно (от эст. «kaval» – лукавый; фин. «kavalasti» – предательски, «kavaltaa» – предать) русскую «душу» (ментальность), является взаимная противоположность для подсознания и сознания соответственно инстинктивных и осмысленных реакций на чрезвычайно большое количество слов. И эта-то лукавая уловка и превратила русскоязычных людей в ментальных оборотней (ведь, «что для русского хорошо, для немца – смерть») а, тем самым, – и в моральных уродцев. И чем больше у этих моральных уродцев власти, тем более уважаемы они в русскоязычном обществе: «Если же уважают вне зависимости от того, что человек совершает, то это называется холопство. Холопству неотъемлемо свойственны двойственные «нравственные стандарты», по какой причине за что одного уважают, другого порицают… Академик Н.Н. Моисеев (математик и экологист, авторитетная фигура в 1970 е – 1990 е гг., ныне покойный) в ходе дискуссии в «Горбачёв-Фонде» высказался: «Наверху (по контексту речь идёт об иерархии власти) может сидеть подлец, мерзавец, может сидеть карьерист, но если он умный человек, ему уже очень много прощено, потому, что он будет понимать, что то, что он делает, нужно стране», – (цит. по изд. «Горбачёв-Фонда» «Перестройка. Десять лет спустя», Москва, «Апрель-85», 1995г., стр. 148…). Если смысл этого высказывания выразить короче, получится: «То, что хорошо для умного подлеца, – хорошо для всей страны». Возражений не последовало. Причины молчаливого согласия представителей интеллигенции, участвовавших в дискуссии (включая и первоиерарха кинематографии и «нравоучителя» Н.С. Михалкова) можно понять из слов искусствоведа И.А. Андреевой, которая сумбурно высказала следующее: «Нравственные основы – это высоко и сложно. Но элементы этики вполне нам доступны». Т.е., что такое нравственность и, соответственно, что такое праведность, – участникам дискуссии неведомо. Поэтому, если «наверху» окажется умный, но не подлец и мерзавец, тот, кто непреклонно старается воплотить в жизнь праведность, то вся корпорация подлецов и мерзавцев начнёт вопить, что к власти пришёл жестокий тиран» (Константин Петров, «Введение в гуманизм: в ложный и в истинный», http://kobovec.org.ua/vvedenie_v_obshestvoznanie2).
«Нет у нас и еще кое-каких слов, несмотря на восклицания патриотических, или (извините!) отечественнолюбивых филологов, или (извините!) словолюбцев, удивляющихся богатству нашего языка, богатого, прибавим также мимоходом, вещественными, физическими запасами, но часто остающегося в долгу, когда требуем от него слов утонченных, отвлеченных и нравственных» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html). Дилетантская же ликвидация этого «пробела» привела к тому, что многие пары старых и вновь образованных (однокоренных или же близких по звучанию) русских слов стали обладать взаимно противоположными значениями или же иметь позитивный и негативный нравственный (либо какой-нибудь иной) смысл: бедовый – бедный; благой – плохой; броский – бросовый; верный – вероятный; волокно – волокита; дерзать – дерзить; дебелый – дебильный; жесткий – жестокий; передохнём – передóхнем; переживание – пережиток; подлинный – подлый; прочный – порочный; похвальный – бахвальный; праздничный – праздный; преданность – предательство; пытливый – пытаемый; сердечный, усердный – сердитый; труд – трудность; скромная – скоромная; чудный – чудной. При этом стало провоцироваться и лишь двухуровневое («черно-белое» без оттенков) восприятие действительности русскоязычным населением: «если ты мне не друг, то, следовательно, для меня ты уже неизбежно – недруг, то есть враг». «Это проявления апофатического типа мышления, издавна присущего русскому «реалисту»; утверждение в отрицании: неплохо – значит хорошо, не знаю – значит, уже решил, а что такое неброская красота? Тоже красота, но особого рода» (Владимир Колесов, «Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394). Таким же двухуровневым антиномичным является и поведение русскоязычного населения: «У нас нет середины – или в рыло, или ручку позвольте» (Салтыков-Щедрин); «…специфическая черта русского менталитета – полярность. Поэтому жизнь в обыденном языке – это зебра, поэтому «или пан – или пропал», «кто не с нами, тот против нас», «из грязи – в князи»… То есть русский человек не терпит промежуточных состояний, любит «ходить по лезвию ножа и резать в кровь свою босую душу»... …никто, наверное, как русский человек не умеет так смиряться с жизненными обстоятельствами, с судьбой (или даже судьбиной), а если судьба сама не преподносит никаких вывертов и испытаний, то русский человек ей «помогает», провоцирует. Не случайно во всём мире игру со смертью, когда человек сам «дёргает её за усы», называют «русская рулетка». Это один из гетеростереотипов русского человека во многих инонациональных культурах» (Л.В. Щеглова, Н.Б. Шипулина, Н.Р. Суродина, «Культура и этнос // Место русской культуры в дихотомии «Восток-Запад», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/KultEtn/02.php); «Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, то есть совмещение противоположностей. Им можно очароваться и разочароваться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушить к себе сильную любовь и сильную ненависть» (Николай Бердяев); «Принцип «все или ничего» обычно в России оставляет победу за «ничем» (Николай Бердяев, «О святости и честности» в кн. «Судьба России», 1918г., http://krotov.info/library/02_b/berdyaev/1918_15_8.html).
Слово «преданный» означает, как того, кто полон любви и преданности, так и того, кого изменнически предали. Не потому ли у русских и «от преданности до предательства всего лишь один шаг»? Больные манией величия русскоязычные ксенофобы, подозревают всех и каждого в отсутствии преданности к ним и готовы в любой момент без малейшего зазрения совести сами предать всех и каждого. Российский философ Владимир Соловьев в 1892 году писал о русском народе: «Мы знаем, что этот человек или народ находится в крайне печальном состоянии, он болен, разорен, деморализован... И вот мы узнаем, что он в лице своей интеллигенции, хотя и не может считаться формально умалишенным, однако одержим ложными идеями, граничащими с манией величия и манией вражды на всех и каждого. Равнодушный к своей действительной пользе и действительному вреду, он воображает несуществующие опасности и основывает на них самые нелепые предположения. Ему кажется, что все соседи его обижают, недостаточно преклоняются перед его величием и всячески против него злоумышляют. Всякого из своих домашних он обвиняет в стремлении ему повредить, отделиться от него и перейти к врагам, а врагами своими он считает всех соседей…» (Владимир Соловьев, 1892 г., Собр. соч. СПб., 1902–1907, Т. 5, с. 430–431); http://www.liberal.ru/upload/files/imper020407.pdf; http://lib.rus.ec/b/292815/read#t4; http://www.ng.ru/courier/2011-01-17/9_russia.html. И это, конечно же, вызвано негармоничным развитием уровней аффективной регуляции, ответственных за формирование деятельной и самостоятельной личности: «Выработка избирательного стереотипа в удовлетворении своих актуальных потребностей – это адаптационная задача второго уровня аффективной регуляции – аффективных стереотипов. Организация процесса достижения индивидуально значимой цели в постоянно меняющейся окружающей среде – адаптационная задача третьего уровня аффективной регуляции – аффективной экспансии… При недостаточности функционирования второго и третьего уровней аффективной регуляции у детей наблюдается выраженность интропунитивных черт личности (большое внимание к собственному здоровью, высокая тревожность, неуверенность в себе, невозможность преодолеть возникающие препятствия, большая «цена» деятельности, склонность к различного рода навязчивостям) (Наталья Семаго, «Уровни аффективной регуляции», http://psy.1september.ru/article.php?ID=200204704). Все это хорошо соответствует и преимущественно инфантильному и слабовольному русскоязычному человеку.
«Авторы церковно-книжных произведений строго следовали требованиям литературного этикета. Одним из этих требований был так называемый «трафарет ситуации». Это явление, описанное известным историком древнерусской литературы Д. С. Лихачевым, заключается в том, что, во-первых, сюжеты, ситуации создаются такими, каковы они должны быть согласно традиционным представлениям о морали, этике и т. п. (или просто заимствуются из Библии), и, во-вторых, в том, что определенные выражения и определенный стиль изложения подбираются к соответствующим ситуациям. В церковно-книжных памятниках постоянно повторяются одни и те же, преимущественно библейские, сюжеты и образы, которые описываются одними и теми же словами. И это вызывает изменение значений данных слов. Так развилось, например, значение слова «предать» – «изменнически выдать». Первоначально оно имело значения, соответствующие, по-видимому, значениям греческих глаголов «παραδίδωμι, προδίδωμι». В переводных памятниках глагол «предати» соответствовал указанным глаголам. Оба эти глагола означали как конкретную «передачу» (παραδίδωμι – «передавать», προδίδωμι – «давать вперед»), так и передачу человека врагу, мучителю, на смерть, на поругание. Эта передача во многих случаях сопровождалась предательством: чаще всего повторялся евангельский сюжет о предателе Иуде. Все это нашло отражение и в церковнославянских и древнерусских текстах – не только в переводных, но и в оригинальных. Бóльшая часть употреблений глагола «предати» в этих текстах (около 2/3 из более чем 1000 просмотренных нами), связана с отрицательными ситуациями и предательством. В этих контекстах глагол выступает в сочетаниях: «предати врагу, противну» (т. е. противнику), «иноплеменьникомъ, мучителю, катомъ» («палачам»), «стражемъ, поганомъ, въ руки недостоиныхъ» и т. п.; «мукамъ, страсти, казни, бЂдамъ, на убийство» и т. п. Эти наиболее частые употребления и явились истоком современного значения слова «предать» – «изменнически выдать». Однако первоначальное значение («передать») сохранялось в церковнославянском языке до XIV в., а возможно, и позже. На это указывают тексты, в которых глагол означает конкретное физическое действие – передачу предмета из рук в руки, например: «предати брашъно» (т. е. еду). Иуда тоже совершил передачу, т. е. выдал, передал Христа иудейским «книжникам и фарисеям», но эта передача сопровождалась изменой, обманом, предательством, ср., например: «и с̃нъ ч̃лвчь предан(ъ) будеть архиерЂемь и книжнико(м)» («Пандекты Никона Черногорца», по списку XIV в., цитата из Евангелия, Матф. 20, 18; Марк 10, 33). В этих ситуациях происходит одновременно и передача и предательство, но по аналогии с ними появляются такие употребления глагола, для которых существенным остается лишь факт предательства, а о факте передачи ничего не сообщается; например: «аще послеши ела к Дареви (т. е. посла к царю Дарию) предаст тя» («Александрия», список XV–XVI вв.). Однако должно было пройти несколько столетий, прежде чем это употребление превратилось в самостоятельное значение слова современного языка. В современном языке глагол «предать» означает «изменнически выдать». В древнейший же период слово «предати», в отличие от современного «предать», самостоятельно, без поддержки окружающих слов не выражало отрицательной оценки действия. Но все дело в том, что в положительных ситуациях глагол употреблялся неизмеримо реже, чем в отрицательных. И постепенно глагол стал восприниматься как одно из средств изображения только отрицательных ситуаций, т. е. элементы общего значения контекста вошли в состав элементов значения глагола, и положительные употребления стали невозможны» (Игорь Улуханов, «О языке Древней Руси», http://www.gramota.ru/biblio/research/o_yazyke0/o_yazyke20/o_yazyke22/). Но, ведь же, и слово «преданный» в положительных ситуациях употребляется неизмеримо реже, чем в отрицательных. И, очевидно, это связано с тем, что тех, кому преданны, и тех, кто им предан, в русскоязычном обществе неизмеримо меньше, чем тех, кого предали, и тех, кто их предал.
«И слово «предать», и слово «прах» получили свои новые значения сходным путем – путем так называемого семантического «заражения» (французское contagion). Этот образный термин введен французским ученым М. Бреалем. Явление семантического «заражения» состоит в том, что постоянное, типизированное употребление слова для изображения одной и той же ситуации, в одном и том же словесном окружении (контексте) приводит к тому, что другие, более редкие употребления становятся невозможными. Слово получает в языке то значение, которое оно раньше выражало совместно с другими словами контекста. Оно получает значение этого контекста, «заражается» значением от контекста» (Игорь Улуханов, «О языке Древней Руси», http://www.gramota.ru/biblio/research/o_yazyke0/o_yazyke20/o_yazyke22/).
Однако, ведь, это семантическое «заражение» отражается лишь в сознании индивида. Подсознание же индивида «не знает», как ему адекватно эмоционально реагировать на лексему «предать» а, тем более, и на лексему «преданный». Эйген Блейлер (нем. Eugen Bleuler) считал эмоциональную амбивалентность основным признаком шизофрении. В психоанализе амбивалентность отношения обычно называется «расщеплением Эго». Независимо от названия и подхода, смена положительной коннотации на отрицательную и наоборот не считается признаком здоровой личности и может быть одним из симптомов шизофрении. Наличие в русском языке большого множества славянизмов, как с извращенным, так и с амбивалентным смыслом может рассматриваться как признак его «семантической шизофрении», и оно весьма неблагоприятно сказывается на менталитете русскоязычного населения.
Слово «цель» означает нечто целое (цельное), но все же влекущее к лишению его былой целостности (цельности) а, следовательно, – и жизнеспособности. То есть цель (укр. и япон. «мета») для подсознания русскоязычного человека – это буквально то, что аналогично сленгу «целка» инстинктивно манит (влечёт) человека к насильственным и деструктивным действиям. А именно, влечёт убить, дефлорировать, разбить, разрушить, уничтожить, лишить права на существование. И поэтому-то вовсе и не случайна обреченность на небытиё всего того, на что нацеливаются русскоязычные люди, – то ли это – коммунизм, то ли – «нанотехнологии», то ли – всего лишь трезвый образ жизни: «Бывают моменты, когда достает слеза: что бы ни делал человек в России, все равно его жалко» (Михаил Веллер, «Ножик Сережи Довлатова», 1994г., «Знамя», 95, http://lib.ru/WELLER/dovlatov.txt_Ascii.txt). Иногда возникают просто таки крамольные мысли: «А может быть что-то наподобие коммунизма все же является возможным, и не свершилось оно лишь потому, что за его реализацию взялся порочный русскоязычный человек?»
Почему русскоязычный человек относится так по-варварски ко всему, что является общим, ломая и уродуя городские таксофоны и сидения в общественном транспорте, загаживая газоны и лесополосы? Не потому ли, что для его подсознания слово «общий», подобно польскому слову «obcych», означает чужой (заимств. из цслав., вместо исконно русск. о́бчий, др.-русск. обьчии, обьче нареч., ст.-слав. обьшть… польск. оbсу «чужой», – Этимолог. словарь Фасмера)? И не потому ли русскоязычный человек так безжалостно истребляет окружающую его природу, что для его подсознания нет никакой разницы между словами «потребитель» и «истребитель»? Ведь, «в русском литературном языке XVIII в. слова «потребитель», «потребительница» квалифицировались как славянизмы. Они обозначали «того, кто губит, разоряет, истребляет что-нибудь». Это значение вполне соответствовало основному значению церковнославянского глагола «потреблять» – «истреблять, губить». Ср. «потребление» – «погубление, разрушение». От этого гнезда были семантически обособлены слова «потреба, потребность» – «надобность, нужда» (см. в статье «Кораблекрушение в южном море»: «И нужда в самых необходимых потребностях была так велика, что даже и соленого мяса почти ничего не оставалось» (Моск. журн., 1802, ч. 5, с. 130), и «потребный» (в 2-х значениях: «нужный, полезный» и «приличный, удобный»; сл. АР, ч. 5, с. 83–84), а также слова «употреблять – употребить» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/potrebitel.html). «Нам все еще чудится, что надо нечто разорить, чему-то положить предел, что-то стереть с лица земли. Не полезное что-нибудь сделать, а именно только разорить. Ежели признаться по совести, то это собственно мы и разумеем, говоря о процессе созидания» (Михаил Салтыков-Щедрин, «Господа ташкентцы», http://public-library.narod.ru/Saltykov.Mikhail/gospodatashkentzy.html). «Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в аул, Садо нашел саклю разрушенной: крыша была провалена, и дверь и столбы галерейки сожжены и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезен мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину… Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами… Фонтан был загажен, очевидно, нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть…» (Лев Толстой, «Хаджи-Мурат», http://ilibrary.ru/text/1006/p.17/index.html). «Они видят в нас скорее варваров, шатающихся по Европе и радующихся, что что-нибудь и где-нибудь можно разрушить, – разрушить лишь для разрушения, для удовольствия лишь поглядеть, как всё это развалится, подобно орде дикарей, подобно гуннам, готовым нахлынуть на древний Рим и разрушить святыню, даже без всякого понятия о том, какую драгоценность они истребляют» (Федор Достоевский, «Дневник писателя», 1876г., http://ru.wikisource.org/wiki/%D0%94%D0%.....0%D0%90%D0%AF_I). «Не дорожа средней областью культуры, русский человек способен проповедовать и действительно совершать изумительные разрушения осуществленных уже культурных ценностей, как это можно было наблюдать, например, в начале большевистской революции, когда крестьяне, матросы и солдаты избивали породистый скот в имениях помещиков, вырубали великолепные фруктовые сады, сжигали или коверкали ценную мебель. Михаилу Бакунину принадлежит замечательное изречение: «Страсть к разрушению есть творческая страсть». Степун в своей книге «Прошедшее и непреходящее» говорит, что в душе русского человека есть наклонность все разрушать до дна и тогда создавать новое, светлое. Невыработанность характера русских людей служит объяснением тому, что С.Г. Пушкарев характеризует как чрезвычайно большой диапазон добра и зла в истории русского народа: с одной стороны, вершины святости, с другой стороны – сатанинское зло. О. Георгий Флоровский в своей книге «Пути русского богословия» говорит: «История русской культуры, вся она в перебоях, в приступах, в отречениях или увлечениях, в разочарованиях, изменах, разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности» (Николай Лосский, «Условие абсолютного добра // Основы этики», http://rudocs.exdat.com/docs/index-177378.html?page=20).
«Бессмысленный вандализм тоже, к сожалению, характернейшая черта нашего повседневного быта. Причем именно бессмысленный – превратить в туалет подъезд собственного дома или лифт ничего не стоит, на это тоже нет внутреннего запрета, и даже соображения целесообразности («самому же будет плохо») не действуют. В сущности, это есть варварское стремление сокрушить все упорядоченное, размеренное, нормальное. Тут тоже какая-то глубинная внутренняя потребность все разорить и привести в непотребный вид и тем явить миру и самому себе всю непривлекательность собственной натуры и ее «широту», не считающуюся с соображениями целесообразности и морали» (А. Бежицын, «Соль, потерявшая силу», http://text.tr200.biz/knigi_religija/?kniga=274151&page=16). А после мы ещё удивляемся, почему все – так загаженное и заплеванное вокруг: «Возвращаясь в Россию, каждый раз удивляешься: до чего все заплеванное, заплюзганное, точно мухами засиженное, пришибленное, ползучее, бескрылое» (Дмитрий Мережковский, «Земля во рту», Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге, засед. 3.11.1909г., http://philosophicalclub.ru/content/docs/p6-2/p6-2.html); «Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому – словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами. – Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов... Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово – чухонцы. А другой подхватил, давясь от смеха: – А я... нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул. – Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!» (Александр Куприн, «Немножко Финляндии», 1908г., http://bibliotekar.ru/rusKuprin/30.htm); «В этой стране пасутся козы с выщипанными боками, вдоль заборов робко пробираются шелудивые жители… Я привык стыдиться этой родины, где каждый день – унижение, каждая встреча – как пощечина, где все – пейзаж и люди – оскорбляет взор» (Борис Хазанов – Гиероним Файбусович, цит. по: Игорь Шафаревич, «Русофобия», http://shafarevich.voskres.ru/a55.htm). И, ведь, не случайно же во многих городах Европы весьма популярны сейчас новый туристический продукт – «туры без русских» (http://www.hello-egypt.ru/news/12/) и сервис – «отель без русских» (http://www.hotres.ru/articles/63/2012/).
Если же Вы отчитаете такого потребителя, то есть сделаете ему выговор, закончив чтение соответствующей морали, то не надейтесь, что это пробудит его совесть. Ведь, в отличие от сознания, подсознание воспринимает слово «отчитать» лишь как «закончить чтение неизвестно чего». Аналогично словосочетание «сделать выговор» оно воспримет как «выговорить неизвестно что». Оценивая сам факт речевого воздействия на него краткими фразами «отчитывают меня», «делают мне выговор», конечно же, человек поймет, что виноват, но не донесёт это до своего подсознания, так как внутренняя форма (буквальный смысл) любой из этих фраз не раскрывает её истинный смысл, доступный лишь сознанию. А это значит, что без зазрения совести этот «истребитель» будет продолжать свое грязное дело. Как говорится в известной басне Крылова: «А Васька слушает, да ест». Эта удивительная способность русского языка воздействовать лишь на сознание, не вызывая «совестных актов» у подсознания, очевидно, выработалась в русскоязычном обществе, как защитная реакция на религиозное воспитание холопской покорности у закрепощенного населения.
Английскому глаголу «domesticate» соответствует русский глагол «осваивать» в смысле «приручать, культивировать, цивилизовать». Однако же подлинному смыслу слова «осваивать», всё же, более соответствует английское выражение «bring under», означающее подчинять. Да и для подсознания это слово буквально означает делать своим, так как разницы между словами «осваивать» и «присваивать» для него практически нет: «Осваивать – (освоивать) или освоять, освоить что кому, усвоить, присвоить, сделать своим...» (Словарь В. Даля, http://dal.sci-lib.com/word022105.html). Потому-то на всех освоенных территориях русскоязычные люди и вели себя, прежде всего, как «потребители-истребители»: «Исключительность русского самосознания и руководящего действа в том и состоит, что русские, занимая огромные территории от Балтики до Тихого океана, в основном путем милитаризма и подкупа, в силу своей материально-культурной неразвитости не смогли окультурить занятые территории, в некоторых де случаях оказались по общественному развитию ниже завоеванных ими народов, обрекли их к консервации, стагнации, очень часто к откату назад; если француз, англичанин или португал, говоря обобщенно, любой европейский колонизатор, заняв определенную территорию определенного народа обкрадывал этот народ, обкрадывая же, учил его более высокой культуре жизнедеятельности, обогащался сам и обогащал вместе с тем и колонизированную им этническую общность, а много веков спустя, уже в середине ХХ столетия, поняв тщетность и зряшность имперской формы правления и, главное, цивилизованно подчинившись Декларации ООН о деколонизации народов, обустраивал у этих народов собственную их государственность и уходил на свою историческую родину как благодетель, то русский колонизатор, ввергший народы в вечное бедственное положение, раб среди рабов, люмпен среди люмпенов, поселенец, привезенный на новые места почти насильственно, мало кого облагораживал в его классическом понимании и никогда не уходил из занятых территорий. Уход для русского – явление противопоказанное. Земли, занятые русскими – уже их «исконные» и «исконные» на века» (российский писатель Айдар Халим, «Этот непобедимый чеченец», http://rko.marsho.net/articl/halim1.htm). Да и сейчас то практически ничего и не изменилось. Земли Сибири и Дальнего Востока, как по-варварски изрывали, так и продолжают изрывать их и, как загаживали, так и продолжают загаживать их нефтяными разливами, отвалами непригодной для использования породы и других отходов производства. И, ведь, никто их и не собирается то рекультивировать.
Да и стоит ли, вообще, всему этому удивляться, если русскоязычное общество даже космос предпочло сначала покорить перед тем, как начать его осваивать. Покорялись на захваченных территориях не только туземцы, но и реки и вся природа в целом. А вот теперь наконец-то добрались и до космоса. Покорение всех и вся в единении с всеобщей покорностью (агрессивным смирением) – это одна из основных стратегий (идей) и современного русскоязычного общества: «Посмотрите на свободного человека в России! Между ним и крепостным нет никакой видимой разницы. Я даже нахожу, что в покорном виде последнего есть что-то более достойное, более покойное, чем в смутном и озабоченном взгляде первого. Дело в том, что между рабством и тем, которое существовало и еще существует в других странах света, нет ничего общего. В том виде, в каком мы его знаем в древности, или в том, в каком видим в наши дни в Соединенных Штатах Америки, оно имело лишь те последствия, какие естественно вытекают из этого омерзительного института: бедствие раба, развращение владельца, между тем как в России влияние рабства неизмеримо шире» (Петр Чаадаев, «Отрывки и разные мысли», http://az.lib.ru/c/chaadaew_p_j/text_0110.shtml).
А, ведь, эти то слова Петра Чаадаева, ни сколь, не утратили свою актуальность и сегодня: «Смирение и пьянство, смирение и бесхарактерность, всепрощение и собственная вечная подлейшая невыдержка, даже и в делах любви»... Некрасиво! Хотя, по пристрастию сердца к России, я часто думаю, что все эти мерзкие личные пороки наши очень полезны в культурном смысле, ибо они вызывают потребность деспотизма, неравноправности и разной дисциплины, духовной и физической; эти пороки делают нас малоспособными к той буржуазно-либеральной цивилизации, которая до сих пор еще так крепко держится в Европе. Как племя, как мораль мы гораздо ниже европейцев…» (Константин Леонтьев, Письмо А. А. Александрову, 3 мая 1890г., Оптина Пустынь, http://az.lib.ru/l/leontxew_k_n/text_0700.shtml); «Случится, что вам встретится кто-нибудь из учителей. Чаще всего это директор, дом которого находится рядом со школой. Узнав, что вы человек из большого города, он пригласит вас к себе потолковать о жизни. Вы не успеете оглянуться, как на столе окажется все тот же наш напиток. Что поделаешь. В подобных делах человек русский скор на руку. За хмельком он покажет свою библиотеку, довольно большую, но прочитанную лет двадцать назад, расскажет о том, что принято на Руси называть школьными успехами, и если вы порадуетесь этим успехам, он тоже порадуется и добавит, что «…вот, мол, тяжким трудом…», вспомнит он и о великих достижениях, и о своем участии, словом, ничего не упустит, на все отзовется, а приглядитесь повнимательнее к нему и вы поймете, что перед вами все тот же российский чиновник, привыкший к покорности и послушанию и пытающийся передать покорность и послушание своим воспитанникам» (Валерий Рыженко, «Мираж», http://www.proza.ru/2011/04/30/861).
Словосочетание «подлый люд» у славян первоначально означало лишь людей низкого происхождения (простолюдинов, чернь) и не несло никакой нравственной оценки (дол и подол, всего лишь – низменное место). Лишь в русском языке простолюдины стали формально отождествляться с подлецами (соответствующие украинское слово «падлюка» и белорусские слова «падла» и «падлюга» происходят от слов падло, падаль, падший, а не от слова подлый). Возможно, для этого и были определенные основания в прошлом: «Мы малодушны, мы коварны, бесстыдны, злы, неблагодарны; Мы сердцем хладные скопцы, клеветники, рабы, глупцы; гнездятся клубом в нас пороки» (Александр Пушкин, «Чернь»); «Это было в 1606 году; московские бояре только что затравили талантливого царя Бориса Годунова и убили умного смельчака, загадочного юношу, который, приняв имя Дмитрия, сына Ивана Грозного, занял Московский престол и, пытаясь перебороть азиатские нравы московитян, говорил в лицо им: «Вы считаете себя самым праведным народом в мире, а вы – развратны, злобны, мало любите ближнего и не расположены делать добро» (Максим Горький, «О русском крестьянстве», Берлин, 1921, http://sadsvt.narod.ru/gorky.html); «Такой дикой страны, в которой бы массы народа настолько были ограблены в смысле образования, света и знания, – такой страны в Европе не осталось ни одной, кроме России» (Владимир Ленин, ПСС, т. 23, с. 127, http://vilenin.eu/t23/p127); «Есть страны так же «темные», как Россия; но везде это понимается как несчастье; и нет стран, где, как у нас, невежество стояло бы в вызывающей позе и чувствовало бы достаточный фундамент под этою позой» (Василий Розанов, «Сумерки просвещения», СПб., Изд. П. Перцова, 1899г., с. 222–223). «Струве остановился на пороге: не решился сказать, что человек необразованный, тёмный, – не то что глупее образованного (даже это – очевидное – не прозвучало), а что он и не добрее и не честнее образованного. Статистически – необразованный крадет и убивает чаще. Необразованный и бедный: да-да; это обычно одно и то же. Вот тут-то все и спотыкаются: на сострадании. Однако ж пора посмотреть правде в глаза и произнести просто силлогизм: бедный не лучше богатого, а хуже его во всех отношениях (тоже – статистически; святых и философов-аскетов в счет не берем); простонародье состояло и состоит из бедных, значит, святость большого множества бедных людей – вздор. Неприятные слова? Но их нужно произнести – и навсегда покончить с идолопоклонством. Чтобы сделать их очевидными, вспомним: всё подлинное в человеке, включая способность к состраданию, начинается с мысли о своем несовершенстве, – но откуда же этому взяться у самодовольного дикаря? Франк подступает к тому же с другой стороны – и тоже недоговаривает. «Есть только один класс людей, которые еще более своекорыстны, чем богатые, и это – бедные», – цитирует он Оскара Уайльда. Тут бы прямо сказать: социализм подогревается завистью, бедные – завистливее богатых; но на это духу не хватает и у Франка» (Юрий Колкер, «Семеро против мифа», 2009, http://yuri-kolker.narod.ru/articles/Vekhi.htm). И как здесь не согласиться и с Бертраном Расселом: «Нищие не завидуют миллионерам, они завидуют другим нищим, которым подают больше».
К большому сожалению, современный русский язык и в настоящее время успешно способствует закреплению в обществе (у «подлого» люда), как покорности, так и нищеты, и невежества а, тем самым, и связанного с ними большого множества пороков: «России мешают русские – основная масса наших соотечественников живёт в прошлом веке и развиваться не хочет... Русские еще очень архаичны. В российском менталитете общность выше, чем личность... Большая часть (населения, – П.Д.) находится в частичной деквалификации... Другая часть – общая деградация» (Игорь Юргенс, Институт современного развития, http://www.nr2.ru/moskow/300609.html); «Общину нашу создал кто? Помещик. Для удобства. Как барак-бригада в концлагере. Коллективная ответственность. Староста – бригадир. И сами разбирайтесь! А мне чтоб – деньги и порядок! Самые активные из общин – что? Сбежали. И вывели за века генетического колхозника, человека стада. Распыление ответственности. Конформизм. Покорность. Уравниловка. Отсутствие инициативы. Готовность принять власть над собой со стороны. Артель? Скорее быдло! Как надо презирать свой народ, чтобы объявлять смесь этих черт «национальным русским духом»! Такой анализ жутко должен был нравиться товарищу Сталину при создании колхозов. «Pecпублика». «Общее дело». Это русские изобрели?! «Общинность» русского народа происходит из двух моментов: отсталости на несколько веков от Европы, где та же общинность была под дворянами ранее – и скудоумия «ученых», которые должны были какими-то «писаниями» оправдать свои зарплаты и места в университетах» (Михаил Веллер, «Великий последний шанс», http://readr.ru/mihail-veller-velikiy-posledniy-shans.html?page=63#); «Можно привести множество конкретных общественно-политических примеров из новейшей истории, показывающих полную неадекватность российского общества. Более того – его тупость, невежество, развратность, порочность, разложение. И не только сверху, но и снизу… Проблема именно в самом народе, в его развратности, бессловесной покорности, тупости, беспринципности, равнодушии, отсутствии элементарной политической культуры и критического мышления. Проблема – в обществе в целом, в его ментальности, порочных национальных традициях» (Д. Десс, «Русский народ – это быдло», http://gidepark.ru/user/2764368688/article/250071); «Вообще пора перестать жалеть так наз. народ. Народом, напомню, на Руси полагали малообразованное и малокультурное большинство. Когда пытаются понять, почему все так дурно сложилось в ходе Русской Революции, счета предъявляются интеллигенции, бюрократии, царю, буржуазии, Церкви и т.д. Но никогда – народу. Попробуй тронь, руки оторвут. А не будь этот народ таковым, каким он был, никакие ленины-зиновьевы и троцкие-сталины здесь не победили бы. Мы можем успокоиться: это относится и ко всем другим народам. К примеру, немецкому. Там все дело было не во «взбесившемся и неотесанном плебее» (Т. Манн о Гитлере) и его банде, а в великом, гениальном, музыкальном, просвещенном, трудолюбивом немецком народе. Как справедливо заметил Григорий Мелихов своей подруге Аксинье Астаховой: «Если сучка не захочет, кобель не вскочит» («Тихий Дон»). А русский и немецкий народы в ХХ столетии «захотели» (Юрий Пивоваров, академик РАН, директор Института научной информации по общественным наукам РАН, «Истоки и смысл русской революции», «Полис», http://www.politstudies.ru/fulltext/2007/5/4.htm). Поэтому-то, вовсе, и не удивительно, что русскоязычные люди, мнящие себя цивилизованными, всё презираемое ими до сих пор называют вульгарным – простонародным (от лат. «vulgus» – люди). А это, конечно же, лишь способствует дальнейшему сохранению разделения русскоязычного общества на две антагонистичные его составляющие – на элиту с интеллигенцией (образованщиной) и на простых обывателей (быдло) а, тем самым, и обеспечивает консервацию того плачевного состояния, в котором находится все это общество.
Лишь формально близкое к слову «подлый» слово «по́длинный» обычно сближают со словом «по́длинник» на том якобы основании, что при судебной расправе били «подлинниками» – длинными палками, чтобы выпытать правду (см. слово «подлинный», «Этимологический словарь русского языка», – М.: Прогресс, М. Р. Фасмер, 1964–1973). Вот такова настоящая русская «подлинная правда», и вот почему «русская ментальность также ценит подлинную правду, а не доказанность истины» (Владимир Колесов, «Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394). Почему же русскоязычные люди так изуверски были жестоки в процессе судебной расправы, как в средневековье, так и во времена сталинских репрессий? И почему все-таки молчала, да и молчит и сейчас их совесть в процессе садистских пыток? Оказывается, для наивного подсознания слово «пытать» означает всего лишь «спрашивать» (укр. «питати» – спрашивать) и, поэтому-то, и не возникают у русскоязычных людей не только совестные акты, но и другие морально-психические бессознательные побуждения к прекращению пыток. Как видим, пытками наслаждается лишь сознание русскоязычного человека, а его подсознание находится в полном неведении о страданиях пытаемых. Ведь переосмысленные русские слова внутренней речи созерцающего пытку человека, просто не доносят негативной оценки происходящего до его подсознания. Созерцание же ужасной действительности, не подкрепляемое соответствующей внутренней речью, не вызывает никакой реакции его подсознания (ведь, согласно наблюдениям Павлова, русские реагируют лишь на слова, а не на призывы действительности).
В случае же внезапного возникновения какой-либо опасности русскоязычный человек по этой же причине впадает в состояние оцепенения. Задержки поступления команд от внутренней речи а, тем более, поступления неадекватных словесных команд, часто приводят к трагическим последствиям. Ввиду наличия в русском языке, как достоверной лексики, так и лексики, предназначенной для обмана подсознания, русскоязычному человеку приходится очень быстро подбирать нужные слова. А ведь, в отличие от подсознания, сознание весьма инертно. Разум же управляет исполнительными органами человека не непосредственно, а лишь с помощью подсознания. Для того же, чтобы ускорить формулировку фраз активизирующей внутренней речи, русскоязычные и заменяют матом обманывающие их подсознание слова. Конечно же, многозначность матерных слов затрудняет дешифровку подсознанием сформулированных фраз. Но это, все же, – лучше, чем дезорганизация деятельности подсознания, приводящая к оцепенению. Существенную помощь здесь оказывает и гамма эмоций, сопровождающих матерные слова.
«По словам Академии Российской, и даже по здравому рассудку, подобострастие означает подверженность тем же страстям. Злоупотребление, давно уже перемешавшее на языке простолюдинов значение слов: страх и страсть, преобратило и подобострастие в боязливую покорность. Предположим, что подобострастный человек есть тот, которому подобает страшиться. От сего злоупотребления, вероятно, происходит и пристрастный допрос, не означающий допроса, сделанного с пристрастием (то есть с приверженностью, – П.Д.) к той или другой стороне, но допроса, сделанного с пристрастием (то есть с устрашением, – П.Д.)» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html).
Изначально слово «злоба», как и слово «печаль», означало заботу и не имело негативной эмоциональной окраски: «Выражение «злоба дня» типичная принадлежность языка Салтыкова-Щедрина и Достоевского. Например, у Достоевского в «Подростке»: «О, когда минет злоба дня и настанет будущее, тогда будущий художник отыщет прекрасные формы». У Салтыкова-Щедрина в «Письмах к тетеньке» (1881—1882): «...моя деятельность почти исключительно посвящена злобам дня»... Ср. также выражение «насущная злоба», вместо «насущная злоба дня»: «Эта полная отчужденность литературы от насущных злоб сообщала ей трогательно-благородный характер» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/zlobodnevnij.html). Однако же, позже под влиянием балтизма «зло» (лит. «žala» – вред, ущерб) а, возможно, также и славянизма «зело» (очень, сильно) – смысл его, кардинально изменясь, фактически извратился: «Злоба – чувство гневного раздражения, недоброжелательства против кого-нибудь. Испытывать злобу. Питать злобу против кого-нибудь. Дышать злобой. Злоба так и душила его. Сказать что-нибудь со злобой. Злоба дня – то, что волнует, интересует общество в данный момент» (Толковый словарь Ушакова).
Этому, конечно же, поспособствовало и негативное отношение подневольного населения к любым своим заботам. Если у большинства народов заботиться (др. -рус. печаловаться) о ком-либо воспринимается как долг и имеет положительную эмоциональную коннотацию, то у городского русскоязычного населения, забывшего обычаи и говоры своих предков, печалование (забота) стало рассматриваться как кем-то навязанная забота (обуза, бремя) и как огорчение (печаль): «Не было печали, так черти накачали»; «Например, знаете ли вы, что такое «полсына»? А вот костромские бабушки знают. Полсына – это сын, не выполнивший свой долг перед родителями, духовный брат Гонерильи и Реганы – неблагодарных дочерей короля Лира. В той же Костроме есть глаголы «допокоить», «доспокоить», то есть «ухаживать за родителями до их смерти». В Вологде ту же мысль выражает словечко «допечаловать» (от «печа» – забота). Соответственно, «недопечальник» – это очень плохой человек, бросивший родителей в старости. В литературном русском таких понятий нет. Не потому что беден и скуден наш великий и могучий, а потому что мировоззрение, которое этот язык обслуживает, в таком понятии не нуждается» (Ольга Андреева, «Посидим, поокаем», http://rusrep.ru/article/2011/09/13/dialekt).
Как видим, навязываемое литературным языком холопское мировоззрение приводит к тому, что необходимость заботиться, аналогично необходимости трудиться, не является нравственной потребностью для большинства русскоязычных людей. И, поэтому-то, она и вызывает у них лишь отрицательные эмоции и негативное отношение к предмету заботы: «Для русской лингвокультуры характерно полярное отношение к пожилым людям: с одной стороны, это уважение и почтение к пожилым членам семьи и социума, с другой – нетерпимое отношение к их плохому состоянию здоровья и портящемуся характеру, проявляющееся в пренебрежении и высокомерии по отношению к старшим со стороны младших. Осетинская лингвокультура характеризуется однозначно уважительным отношением к людям пожилого возраста, что соответствует нормам традиционной культуры осетин. Достоверность исследования основывается на логической последовательности использования практического материала для доказательства гипотезы исследования, а также валидности методологии и методов исследования, положенных в основу данной работы... По материалам Интернет-блогов пожилых людей выявлены дифференциальные характеристики пожилых людей в российской лингвокультуре: 1) «внешность» {«красит волосы»; «седина не к лицу»; немолодые руки»); 2) «возраст» {«скоро помирать»; «молодость третьего возраста»', «закат жизни»)', 3) «здоровье» {«серьезные проблемы со здоровьем»; «аритмия достала»; «порок сердца»)', 4) «физическое состояние» {«активный образ жизни»; «силы уже не те»; «пока есть силы»)', 5) «эмоционально-психологическое состояние» {«ощущение бесцельности бытия»; «не чувствует себя пенсионером»; «нет радости от пенсионного возраста»; «хочет быть ближе к природе»; «а душа – она ещё молодая!»)…» (Тамара Валиева, автореф. диссерт. «Лингвокультурные типажи «пожилой человек» и «ацӔргӔ адӔймаг» в языковом сознании русских и осетин», http://www.dissercat.com/content/lingvokulturnye-tipazhi-pozhiloi-chelovek-i-ats%D3%95rg%D3%95-ad%D3%95imag-v-yazykovom-soznanii-russkikh-i-).
Всё это, конечно же, связано и с тем, что слово «печалиться», бывшее ранее синонимом слова «заботиться», стало означать в современном русском языке – «скорбеть» или же «находиться в невеселом настроении». Да, и любая то обязанность рассматривается у русскоязычных людей преимущественно как обуза (из ob-vǫzъ или ob-vǫza от у́зы, вяза́ть, – Фасмер). Поэтому-то и любой другой «долг» ранее воспринимался крепостными рабами (холопами), да и сейчас то воспринимается их инфантильными потомками, не как осознанная необходимость, а как подневольная обязанность. Негативное же отношение русскоязычного человека к «пожилым людям», конечно, тоже заложено в самом русском языке. Ведь, выражение «пожилой человек» неизбежно ассоциируется в подсознании с фразой: «Пожил свое – пора и на покой» («Пора костям на место. Свое взяли, пожили», – Владимир Даль, «Пословицы русского народа»).
Российской знати крайне необходимо было добиться того, чтобы обязанность – «не рассуждать» и беспрекословно «нести свой крест», возложенный господами, воспринималась крепостными крестьянами не как принуждение, а как их естественный «долг». А сделать же это можно было, целенаправленно воздействуя не на сознание, а на подсознание крестьян и формируя, тем самым, у них холопский менталитет: «Но почему народ невежествен? Потому что так надо. Невежество – хранитель добродетели. У кого нет надежд, у того нет и честолюбия. Невежда пребывает в спасительном мраке, который, лишая его возможности видеть, спасает его от недозволенных желаний. Отсюда – неведение. Кто читает – тот мыслит, а кто мыслит – тот рассуждает. А зачем, спрашивается, народу рассуждать? Не рассуждать – таков его долг и в то же время его счастье. Эти истины неоспоримы. На них зиждется (холопское, – П. Д.) общество» (Виктор Гюго, «Человек, который смеётся»). Для этого-то, как нельзя лучше, и подходили исихастское православие и российский новояз: «Кто пережил совестный акт хотя бы один-единственный раз и совершил вытекавший из него поступок, тот никогда не поверит, будто слова «проклятый долг» и «тяжелая обязанность» обозначают высшую доступную человеку нравственную ступень. Правда, нет никакого сомнения в том, что из двух возможностей «исполнить свой долг» и «не исполнить долга» – предпочтительнее первая. Если есть долг и ты его испытываешь и удостоверил, то сделай все возможное, чтобы его выполнить. Но надо помнить, что самое «чувство» долга и самая «идея» долга появляются только тогда, когда живое хотение человека не сливается с содержанием долга, противопоставляет себя ему и настаивает на своем. Идея долга выражает такое положение дел: «я должен совершить нежеланное», а «хотел бы совершить недолжное». Именно вследствие этого «долг» становится «проклятым долгом», а «обязанность» испытывается как «тягостная обязанность». Но вот человеку доступно некое высшее состояние: когда долг исчезает в свободном и добром хотении совести, когда он тонет в «потоке живой любви, текущем из совестного акта» (Иван Ильин, «Путь духовного обновления», гл.4, «О совести», http://bogoslov.com/files/disk3/web.knigi./o.sovesti.2/prof.Ivan.Iljin.o.sovesti.htm). Однако же, «доброе хотение совести» российским крестьянам так и не удалось привить: «Здоровый разум» крестьян, отчаянно сопротивляясь насилию, успешно изыскал многочисленные возможности не испытывать ни мук, ни угрызений совести и, тем самым, добился того, чтобы крепостное рабство стало для них комфортным образом жизни: «Я никогда не был демагогом и не буду таковым. Порицая наш народ за его склонность к анархизму, нелюбовь к труду, за всяческую его дикость и невежество, я помню: иным он не мог быть. Условия, среди которых он жил, не могли воспитать в нем ни уважения к личности, ни сознания прав гражданина, ни чувства справедливости, – это были условия полного бесправия, угнетения человека, бесстыднейшей лжи и зверской жестокости. И надо удивляться, что при всех этих условиях народ все-таки сохранил в себе немало человеческих чувств и некоторое количество здорового разума» (Максим Горький, «Несвоевременные мысли», http://www.pseudology.org/NM/02.htm).
Русскоязычное население успешно научилось обманывать свою совесть, используя в своих рассуждениях и во внутренней речи, преимущественно, переосмысленные слова, сохраняющие свою позитивность или же низкую степень своей негативности для подсознания, несмотря на крайнюю негативность их нового смысла. Так, например, слово «беспощадный» для подсознания означает, всего лишь, небережливый, неэкономный (укр. «неощадливий») или же нескупой (укр. щади́ти, ща́дний – бережный, блр. щадзи́цьца – скупиться, др.-русск. щадѣти, щажу – «щадить, беречь», ст.-слав. штѩдѣти, штѩждѫ.., болг. щядя́ – «щажу, берегу, проявляю осторожность по отношению к кому-либо», сербохорв. ште́дjети, ште́ди̑м – беречь, словен. ščẹ́dẹti, -dim – то же, чеш. диал. оščаdаt᾽ sе – скупиться, польск. szczędzić – «беречь, щадить», oszczędzać – экономить, – этимолог. словарь Фасмера). Слово «ненавидеть» для подсознания означает, всего лишь, без радости смотреть (укр. «нави́дити ся» – «с радостью смотреть друг на друга», – этимолог. словарь Фасмера). В украинском языке есть крайняя степень ненависти – «зненависть». В русском же языке а, тем самым, и в русскоязычном обществе всё, как правило, принимает лишь крайние формы: «От любви до ненависти – всего один шаг»; «Все новое и полезное народ ненавидит и презирает: он ненавидел и убивал врачей во время холеры, и он любит водку; по народной любви или ненависти можно судить о значении того, что любят или ненавидят» (Антон Чехов, из записной книжки, http://book-online.com.ua/read.php?book=1509&page=38).
Вместо слова «безжалостный» весьма часто употребляется двусмысленное слово «безжальный» (от «жали» или же от «жала»; – не имеющий жала; «муха – насекомое бесжальное», – словарь Даля). В подсознании же оно ассоциируется лишь со словом «жало» и, поэтому-то, и не вызывает угрызений совести. Когда высокопоставленные чиновники употребляют выражение «жесткие меры», они, конечно же, осознают то, что на самом деле – это жестокие меры по отношению к населению, часто лишь вынужденному господством лжи и лицемерия в российском обществе поступать не так, как это ему свыше предписывается. Это-то и позволяет чиновникам не испытывать ни угрызений, ни мук совести и, тем самым, без каких-либо для них отрицательных последствий быть лицемерами.
Использование же русскоязычными людьми многочисленных амбивалентных и энантиосемичных лексем и фразеологизмов позволило им, вообще, дезорганизовать критическую деятельность своего подсознания и, тем самым, успешно усыпить свою совесть. Таким образом, они приобрели для себя уникальную способность – действовать «без зазрения совести», то есть без какого-либо контроля совестью за их деятельностью. А сама их совесть благодаря этому фактически лишилась возможности надзора за их действиями а, следовательно, и возможности заглядывания (укр. «зазирання») в потаённые уголки их неприглядной (как в прямом, так и в переносном смысле!) деятельности. И, ведь же! Ни один язык мира, за исключением русского и слепо позаимствовавшего у него этот фразеологизм белорусского языка, даже и не предусматривает возможности такой неподконтрольной совести деятельности. Перевод фразы «без зазрения совести» на все другие языки не является дословным и лишь отражает возможные последствия такого поведения человека. Фраза «без зазрения совести» на всех языках мира означает: – нещадно, беспощадно, безжалостно, немилосердно, бесстыдно, без сожаления, без раскаяния, без мук совести, без укоров совести (укр. «без докорів сумління»).
Вот, именно, так и обрело русскоязычное население себе «гюговское животное счастье» – «не рассуждать» а, следовательно, и не нести никакой ответственности и при этом иметь возможность совсем без угрызений совести как угодно грешить и не блюсти свою честь: «Русский народ не готов и не хочет демократии. Демократия – это ещё и ответственность. Ответственность за собственный выбор и ответственность за себя самого. Это русскому народу непривычно, ненормально и в тягость. Средний русский не готов быть самостоятельным и самодостаточным. Ему не нужна свобода, среднему русскому человеку хочется, чтоб был «с нами тот, кто всё за нас решит». Чтоб ему дали лопату и указали где копать от забора и до обеда. А за это, чтоб ему дали миску похлебки, наркомовские 100 грамм, луковицу и селедку. Ну и для души – чтоб ему рассказали, «как нас все боятся, потому что мы... не имеющие аналогов в мире». А боятся – значит уважают. И всё. Народ доволен… Им демократия не нужна, их свобода пугает. Они хотят иметь «доброго царя», который о них позаботится, всё за них решит, даст нетяжелую работку (с шансом пофилонить и украсть), подаст миску похлебки, поднесет чарочку водочки и похвалит. Им не свобода и ответственность, а стабильная уверенность в завтрашней миске и рюмке нужна» (Steven Lerner, комментарии к статье: http://gidepark.ru/community/8/article/386715).
«…Под умом подразумевается шестой вид сознания (после пяти относящихся к «чувствам») – рассудок; как известно, седьмой – это интеллект (эго), а восьмой – это разум. Для логики предметом исследования является шестой вид (или класс) сознания; объектом выступает рассудок, а субъектом является седьмой тип сознания – интеллект. Когда объектом исследования интеллекта является разум, тогда мы имеем дело с метафизикой. Каждый вид сознания с точки зрения седьмого типа сознания имеет характеристики субъекта, объекта и действия. Действием рассудка с точки зрения интеллекта является синтез многообразия чувственного опыта и сведение его в форму языка. Действием интеллекта с точки зрения интеллекта является анализ взглядов и концепций, которые возникли в процессе существования. Действием разума с точки зрения интеллекта будет единство синтеза и анализа, которое получится при достижении мудрости или другого эмоционального состояния» (комментарий к «Прамана-варттике» Дхармакирти, http://www.mudrost.org/boltovnya/paralogicheskie-perepalki/20/). Однако, отождествляя ощущения с чувствами, русский язык провоцирует достижение какого-либо эмоционального состояния без задействования разума и, тем самым, мышление неизбежно связывается им с проявлением чувств. И, следовательно, вовсе не случайно Юрий Манин дает такое метафорическое определение математического мышления: «Думать – значит вычислять, волнуясь» («Математика как метафора», М., МЦНМО, 2008). Поэтому-то под ответственным поведением в русском языке и понимается вовсе не разумное и не мудрое, а всего лишь сознательное поведение индивидуума (слова «ответственное» и «сознательное» являются в нем синонимами).
В отличие от английских слов «responsibility», «charge», «liability» и «onus», русское слово «ответственность», отождествляемое с ними лишь формально, соответствует вовсе не разумению добровольной обязанности (бремени) или же гражданского долга, а только лишь холопскому страху перед неминуемым наказанием: «А номер?! А печать?! Ещё придётся отвечать!...» (Сергей Михалков, «Лев и ярлык»). То есть в русском языке внимание акцентируется на ответственности за ненадлежащее выполнение чего-либо, влекущей за собой кару господнюю (небесную или же людскую), в то время как в других языках внимание акцентируется на осознанной разумом объективной необходимости взятия на себя каких-либо обязанностей: «Одной из важнейших характеристик личности в ТЕОРИИ УСТАНОВКИ является ответственность, благодаря которой человек может становиться выше своих потребностей, выступая как субъект воли. Смысл мотивации состоит в нахождении деятельности, соответствующей основной, закрепленной в процессе жизни установке личности. Период подготовки цели делится на две ступени: 1) выбор, который признается интеллектуальным актом и осуществляется на основе личностной ценности поведения для данного субъекта; 2) мотивация, признаваемая волютивным процессом. Волевое поведение – это способность личности подчинить свою активность не только личностной ценности, но и объективной необходимости» (П.П. Горностай, «Психологические теории и концепции личности. Краткий справочник // Теория установки Д.Н. Узнадзе», http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Psihol/Psi_Teo/41.php). Поэтому-то русскоязычное население добровольно и ограничивает свою свободу, а также и всячески минимизирует количество обязанностей, как перед собой, так и перед обществом, снижая тем самым, как степень своей ответственности, так и бремя своих забот: «Свобода – это в первую очередь не привилегии, а обязанности» (Альбер Камю); «Но я всегда знал, что свобода порождает страдание, отказ же от свободы уменьшает страдание. Свобода не легка, как думают ее враги, клевещущие на нее, свобода трудна, она есть тяжелое бремя. И люди легко отказываются от свободы, чтобы облегчить себя» (Николай Бердяев, «Самопознание», http://www.vehi.net/berdyaev/samopoznanie/002.html).
Холопы (добровольные рабы) никогда не стремились к свободе. Для них рабство и нищета являются вполне комфортным образом жизни. И во время революции они зверски расправились с российской знатью не потому, что она была в неравных отношениях с ними а, именно, за то, что после отмены крепостного права она перестала их тотально опекать. В лице же коммунистов они нашли себе новых опекунов: «Коммунисты долго правили Россией именно потому, что их режим соответствовал чаяниям русского народа. Потому что минимум свободы – это и минимум ответственности. Пусть за тебя все решает кто-то другой. Такая позиция тоже не внушает к этому народу особого уважения» (Александр Браиловский, «Страна подкованных блох», http://www.lebed.com/2008/art5436.htm). «В Советах реинкарнировалась традиция общины, равенства в нищете, патернализма, коллективной ответственности (и безответственности), а революция и война дали возможность оторваться от постылой и безнадежной работы, отомстить обидчикам – помещикам и горожанам, вволю пограбить и покуражиться. Так что гражданскую войну выиграл русский крестьянин» (Максим Каммерер, «Какой же быть России?», http://www.krugozormagazine.com/show/demokratiya.495.html). «Мистика русской души, о которой так много философствуют все кому не лень, есть не что иное, как проявление рабского менталитета. Он выражается и в мещанстве, и в вере и неверии, и в покорном трудолюбии, в бесшабашности и хулиганстве, и в отваге воинов, и в отсутствии достоинства в российском характере. Он проявился и в ленинском синтезе несвободы и социализма, приведшем к народному государству, построенному на несвободе. Заметим, демократия с ее преклонением перед властью большинства и фактическим подавлением сферы индивидуального мышления – новая логика рабства. Именно поэтому идеи «privacy» во все большей степени овладевают умами социологов и правоведов. Систематическое насилие тоталитарного общества и авторитарное воспитание ведут к «обученной беспомощности», проявляющейся как пассивность и бессмысленность инициатив (в дряхлеющей советской системе пассионариев боялись – существовал «заговор слабых»). Кроме того, происходит инверсия эмоциональной значимости стимула – реакция на зло отсутствует, а на добро индивидуум реагирует, как на зло. Эти психологические факторы формируют психически нездоровый менталитет с присущей ему внутренней несвободой и безответственностью. Такой менталитет Э. Фромм назвал «бегством от свободы». Эту сторону менталитета наиболее сложно трансформировать при переходе от тоталитарного к свободному обществу вследствие того, что создание рациональных ожиданий внутренней свободы и ответственности – сложнейшая психоинформационная задача управления подсознанием» (доктор экон. наук Л. Мясникова, «Российский менталитет и управление», http://sbiblio.com/biblio/archive/miasnikova_rosmentalitet/).
«Все силы русского правописания – на стороне «мы», и сколько бы литературных терзаний ни вкладывать в развитие «я», они не окупятся за недостатком грамматических резервов. Взять, для примера, подсознательное мыканье Платонова и сопротивленческое яканье Набокова, чтобы увидеть разность потенциалов. На «мы» можно гавкать, как Замятин, над «мы» можно хихикать, как Олеша, но «мы» имеет самодержавное качество, известное под именем «народ». «Народ» – одно из самых точных понятий русского языка. Оно подразумевает двойной перенос ответственности: с «я» на «мы» и с «мы» на – род: «мы-они», внешне-внутренний фактор, что означает вечные поиски не самопознания, а самооправдания. Слово «народ» зацементировало народ на века. Несмотря на различия между сословиями, поколениями, полами и областями, русские – союз потомков, битых кнутом и плетями. Русские – дети пытки. Там, где особенности индивидуальной жизни процветают за счет общественной, народ – метафора или вовсе несуществующее слово. В этой стране оно передает суть неправого дела» (Виктор Ерофеев, «Энциклопедия русской души // Враг народа», http://lib.ru/EROFEEW_WI/encyclopedia.txt). Но ведь, на самом то деле, «русские – это не народ и не нация (в их понимании этого слова), а лишь территориально-языковая общность (как понимают слово «nation» англичане)»: «Прежде всего: никакого «народа» нет. Есть сто сорок восемь миллионов людей, объединенных в лучшем случае единым паспортом. Мало что их объединяет, кроме гражданства. Всякий разговор о народе – величайшее огрубление» (Виктор Шендерович, «О себе», http://www.shender.ru/about/text/?.file=15). «Верно: слово народ завораживает. Во-первых, «vox populi vox dei», что было сущей правдой в античные времена. Во-вторых и в главных, русского француз попутал с его 1789 годом; идолопоклонство началось со взятия Бастилии. Счастливы англичане, обходящиеся без этого соблазнительного слова: для них есть только люди, конкретные люди. Не отсюда ли английские свободы и американская конституция, этот Парфенон права? Повторим до оскомины то, чего в России не понимают: английское «nation» вовсе не нация, не народ, а страна. Словосочетание Организация объединенных наций – хрестоматийная ошибка переводчика. Разве народы эта организация объединяет, а не страны?» (Юрий Колкер, «Семеро против мифа», 2009, http://yuri-kolker.narod.ru/articles/Vekhi.htm).
Однако, чем меньше у человека свободы и личной ответственности, тем менее вероятно то, что он сможет самостоятельно, как заниматься какой-либо деятельностью, так и обустраивать свою жизнь. А, как известно, «чем меньше у личности самостоятельности в основном виде деятельности, тем больше она склонна и в других сферах жизни ориентироваться на внешние авторитеты, считать окружающий мир враждебным и угрожающим и тем вероятнее формирование у нее эмоциональных расстройств» (Самостоятельность в принятии решений, http://trening.org.ua/page74.htm). Чрезмерно эмоциональное (аффективное) и искаженное в ментальном пространстве своего языка восприятие «нелицеприятной действительности», в свою очередь, порождает у несамостоятельной (инфантильной) русскоязычной личности не только масонофобию, но и обостренное чувство сопричастности ко всему, а также уверенность и в предназначении русских преобразовать и, тем самым, «спасти» этот ныне враждебный им окружающий мир: «В России вера в историческую миссию не стоит сейчас на повестке дня, но в мышлении русской правой имеется черта, которая представляет серьезную угрозу, – это склонность к паранойе… Психиатр Михаил Буянов пришел к печальному заключению, что хотя масонофобия – род идеологического сумасшествия, для которого характерны разнообразные страхи и крайняя подозрительность, свойственные делирию или, может быть, паранойе, однако оказание помощи здесь невозможно – это за пределами возможностей медицины. Психический тип, тяготеющий к подобным умственным дефектам, всегда существовал и, вероятно, никогда не исчезнет. Нетрудно высмеять фантазии апологетов жидо-масонского заговора, но они – люди веры, рациональные дискуссии с ними бессмысленны: они не воспринимают критический анализ и возражения» (Уолтер Лакер, «Черная сотня. Происхождение русского фашизма», http://lib.rus.ec/b/292815/read#t4); «Русские, хотя и отчаялись, что что-либо когда-либо получится, все же твердо верят, что как нация они призваны спасти мир» (Элизабет Робертс, «Ксенофобский путеводитель по русским»); «Чувство всеобщей связи и сопричастности всему имеет своим следствием то, что спор, который обычно разворачивается на Западе между разными людьми, в России часто происходит в душе одного человека» (Джеймс Биллингтон, «Икона и топор», http://www.74rif.ru/mif1.html).
Все это хорошо согласуется, как с рассмотренными здесь выводами Владимира Соловьева, так и с весьма неутешительной действительностью. По утверждению академика РАМН, профессора, доктора медицинских наук, ученого с мировым именем, Директора ГНЦ социальной и судебной психиатрии имени В.П. Сербского и министра здравоохранения России (1996 – 98) Т.Б. Дмитриевой (1952 – 2011) каждый четвёртый россиянин нуждается в психиатрической помощи (http://www.panorama.ru/gov/gov20019.shtml; http://smi2.ru/aleksa_grinn/c596235/). И ведь способствующий этому «страх, который живет в душе русских, не порожден внешними обстоятельствами. Это экзистенциальный страх – он является самой основой русскости. Русский не верит никому и всего боится» (Юрий Амосов, Цит. по: Н. Гараджа, «Либералы о народе», http://www.inomnenie.ru/debate/539/print). Здесь весьма примечательно и то, что страдающих расстройствами психики русский язык позволяет не рассматривать буквально больными, а сами эти расстройства, не сопровождающиеся, как правило, болью, – как заболевания. Возможно, именно, поэтому в русскоязычном обществе и не уделяется должное внимание такой весьма серьезной проблеме, а психоанализ, вообще, рассматривается в нем как лжеучение: «Истеричка говорит своим телом то, что не может быть представлено в языке, создаёт разность между ними, поэтому задачей аналитика является не столько воязыковление тела и концептуализация его конверсионного опыта, сколько в организации встречи плоти и слова и оязычивание всего психического опыта» (Психоаналитик Дмитрий Ольшанский, «Психоанализ между истиной и страстью // о фильме Дэвида Кроненберга «Опасный метод», http://olshansky.sitecity.ru/ltext_1509015048.phtml?p_ident=ltext_1509015048.p_0603041424).
Очевидно, и невостребованность обязанности поступать по своей совести (укр. «незатребуваність сумлінності») вызывается акцентированием внимания в русском языке преимущественно на ответственности перед каким-либо реальным или же мнимым обладателем «карающей десницы». Именно этим и объяснима препятствующая формированию гражданского общества подмена чувства гражданского и личного достоинств гордостью за своё убогое государство и манией мнимого русского величия: «В двадцатом веке мы узнали вполне, что главная выгода, вернее всего достигаемая ценой достоинства – это особого рода безответственность, безответственность убежденная, – то есть ответственность исключительно перед властью с ее идеологией, освобождающая от личного разумения и с ним от совести. Совесть сменяется преданностью или/и идеологией, соответственно размышления и колебания – энтузиазмом или его загнившей разновидностью, непробиваемым формализмом. Если святыня личного достоинства предана, святым должно стать то, ради чего им жертвуют; потому раб и в своих святынях – раб, и это в рабской психологии самое на первый взгляд удивительное и самое отталкивающее» (Александр Круглов, http://www.alkruglov.narod.ru/dignity.html); «…А наш народ рабский. Абсолютно не уверенный в себе. Когда я уже переехал сюда, я стал замечать, как часто в России говорят «мы великие, мы исключительные». А здесь никто из тех, на ком держится эта страна – я имею в виду, прежде всего, англичан, шотландцев и так далее – так не говорит. Потому что тут комплекс неполноценности русский сказывается. Русскому нужно обязательно прокричать, что он великий. Не попытаться понять, что другие думают о нем, а прокричать, что он сам думает о себе. 150 лет назад в России отменили крепостное право. И когда я учился в школе, нас учили искажению истории, мол, были крестьянские бунты, не было другого выбора. На самом деле это не так. Крестьяне не хотели быть свободными. Они держались за помещика. Сами не умели принимать решения. Такой уклад был для них выгоден. Они боялись принимать решение, потому что не могли за них отвечать. И до сих пор, спустя 150 лет, подавляющее большинство населения России находится в этом ужасном ментальном состоянии безответственности. Но я оптимист, и считаю, что Россия имеет колоссальный шанс пережить эту смуту, пройти этап превращения раба в свободного человека…» (Борис Березовский, http://www.vibori.net/discuss/?id=8025). Возможно, что этот комплекс неполноценности, от которого русскоязычному населению до сих пор так и не удалось полностью избавиться, был сформирован многовековым высокомерным и презрительным отношением бар к своим лапотным крестьянам. Оно, очевидно, было к ним таким же, как и к домашним животным (быдлу). Ведь не случайно же слово лапоть происходит от слова «лапа»: «Люди холопского звания – сущие псы иногда: чем тяжелей наказания, тем им милей господа» (Николай Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»).
К тому же гражданские обязанности (укр. обов’язки) и материально-финансовые обязательства (укр. борги) в русском языке выражаются одним и тем же словом «долг», что и провоцирует русскоязычное население к «халатному» выполнению свого гражданского долга. Ведь, как и коррупция (стяжательство, мздоимство), так и невозврат материальных и финансовых долгов (воровство) стали в русскоязычном обществе вполне допустимыми явлениями (должники часто цинично «прощают» свои долги согражданам и государству): «Фонвизин в своей Грамматике на вопрос – какой глагол спрягается чаще всех и в каком времени? отвечает: «Глагол быть должным и более всего в настоящем времени, в прошедшем весьма редко, ибо никто долгов своих не платит, а в будущем спряжение глагола не употребительно, ибо само собой разумеется, что всякий в долгу будет, коли не есть». Другое дело – подарить, отпустить долг. Кто-то говорил: Зачем стыдиться бедности? Бедность не порок! Нет, возразил другой, а хуже. Хорошо так порочить бедность, но долгов своих никто не стыдится, следовательно, и прощать нечего» (князь Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html); «Заем денег – слишком обычный у русских способ добывать средства к жизни, чтобы один русский мог по этому поводу упрекать другого» (Фридрих Энгельс, цит. по кн.: Ф. Меринг, «Карл Маркс. История его жизни», http://sbiblio.com/biblio/archive/mering_karl/09.aspx); «Вечной нормой российской жизни считается глупость власти, предательство, воровство, преследование всего нового, выдающегося, творческого, индивидуального. Исторически стойко существует отрицательный отбор – государством злостно и безапелляционно стимулируется и продвигается плутовство, холуйство, ложь, стяжательство, мздоимство, двуличность, серость» (Юрий Кузнецов, «Канцерократия», http://za.zubr.in.ua/2010/10/18/8574/). И, в связи с этим, чего только стоит холуйское подобострастно вежливое «чего изволите?», для сознания означающее «чего пожелаете?», а для подсознания, на самом деле, – «что повелите?» (др.-русск. изволити «избрать», от во́ля, веле́ть, «Этимологический словарь русского языка», – М.: Прогресс. М. Р. Фасмер. 1964–1973). «Извольте заплатить мне то, что вы изволили мне проиграть». «Берите, отвечает с досадою наказанный игрок, но знайте, что я проиграл и плачу вам не из воли, а против воли». Глаголы изволить и пожаловать – за душу тянут. Можно ли видеть барина? – спрашивает заимодавец у швейцара, отгадывающего заимодавцев чутьем. – Барин изволит почивать, а пожалуйте в другой раз» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html). С другой стороны: «В России вместо прежнего «извините» или «прошу извинения» недавно появилась новая формула: «Извиняюсь». В ней нет скромного обращения к чужой воле: она констатирует факт, осуществляющийся в моей индивидуальности, вроде выражений «моюсь, причесываюсь». Поразительно, как охотно была подхвачена эта форма извинения всеми, и даже интеллигенцией… …Глубокое и всепроникающее влияние гордости и самолюбия на все стороны душевной жизни дает право считать их стоящими во главе всех пороков. Понятно поэтому восхваление смирения в христианской этике; но, конечно, не следует смешивать подлинное смирение с тем извращением его, о котором говорится: «Унижение паче гордости» (Николай Лосский, «Условие абсолютного добра // Основы этики», http://rudocs.exdat.com/docs/index-177378.html?page=7).
За вроде бы безобидными русским словом худой (тощий, прохудившийся) скрывается, на самом деле, тоже негативный смысл – «злой», «сердитый». Но даже и безобидный смысл этого слова несет негативную энергетику для слова «художественный». Не потому ли слово «художество» часто произносится с негативно-ироническим оттенком, а большинство советских «художественных фильмов» имели качество лубочных картин? А ведь и многие другие слова, имеющие положительный нравственный смысл (делец, деляга, деловой; ушлый; умник, умничать; мудрец, мудрствовать), в русском языке тоже обладают дополнительным негативным нравственным оттенком и, следовательно, имеют амбивалентную оценочную коннотацию. И этот негативный оттенок, очевидно, вызван выработанной веками в русскоязычном обществе подспудной завистью ко всем тем, кто обладает незаурядными способностями а, тем самым, – и бессознательной нелюбовью (недолюбливанием) или же даже невольным сознательным презрением их: «Слово «делец» в современном языке обозначает: «предприимчивый человек, преследующий только практические цели (преимущественно коммерческие), погруженный всецело в практические интересы». Это слово имеет несколько пренебрежительную окраску (ср.: «темный делец», «биржевой делец»). Это значение сложилось у слова «делец» не ранее 40–50-х годов XIX в. Оно было связано с ростом капитализма, с развитием промышленной буржуазии, с распространением типа буржуазных аферистов… В русском литературном языке средневековья слово «делец» употреблялось в значении: «участник какого-нибудь дела, человек, имеющий отношение, касательство к какому-нибудь делу». Это значение в словаре 1847г. признается старинным и иллюстрируется примерами из «Книжного Устава»: «А будет которой пристав кого взымет в заповедном деле явно дельца» (сл. 1867–1868, 1, с. 803). Так как слово «дело» особенно крепко срослось со сферой государственного управления и делопроизводства, то слово «делец», по-видимому, не позднее XVII – начала XVIII в., получило еще значение: «человек, знающий законы и приказные дела». В этом значении слово «делец» употреблялось Карамзиным в «Истории Государства Российского». В записках кн. Ю. В. Долгорукова (1740—1830): «больше говорун, нежели делец» (Русск. старина, 1889, сентябрь, с. 510)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/delez.html). Как видим, деловых людей перестали уважать в России лишь с зарождением капитализма, и это неуважение законсервировалось русским языком в обществе настолько, что не смогло исчезнуть даже и в советское время, да так и продолжает и ныне процветать.
Не имеющее плохого смысла древнерусское слово «пошьлъ», означающее старинный, исконный, прежний, обычный, под влиянием латинского слова «vulgaris», означающего тоже обычный, приобрело в русском языке весьма негативный смысл – «пошлый»: «В конце XVII в. – начале XVIII в. – в связи с переоценкой старины, древнерусских традиций слово «пошлый» приобретает отрицательный оттенок. В нем складывается новое значение: «низкий качеством, весьма обыкновенный, маловажный». В. К. Тредиаковский доносил в своем рапорте: «Здешние семинаристы имеют пошлые познания в латинском языке». А.А. Потебня указывал: «Соврем. литер. рус. «пошлый» значит «тривиальный, постыло-обычный»; слово это знаменует разрыв общества с допетровским преданием, ибо в старинном языке до XVII века включительно «пошлое» – «то, что пошлó, повелось, а потому входящее в нормальный строй жизни, освященное ею, освященное и в этом смысле безупречное»...» (Потебня, Из зап. по русск. грам., ч. 1–2, с. 238)» (Виктор Виноградов, «История слов», http://wordhist.narod.ru/poshlij.html).
«Часть слов литературного языка этимологически затемнилась вследствие утраты первоначальных наглядных значений. Последние открываются нам путем изучения истории и диалектов языка. Так, мы употребляем слова «вздор» и «чепуха» только в отвлеченном смысле. Слово «вздор» с конкретным значением «сор» (собственно, то, что разорвано, оторвано) мы находим в сочинении Ф. Эмина «Непостоянная фортуна, или Похождение Марамонда» (М., 1781, ч. 1, 104): «В Египте народ гораздо нечист, и всякий вздор на улицу бросают». Первоначальное значение слова «задор» (раздражение) объясняется из выражения плотников: строгать в задор – строгать дерево или доски по направлению от вершины к комлю, причем дерево задирается. Слово «чепуха» в первоначальном значении «мягкие части чего-нибудь разбитого» мы узнаем из словоупотребления Ломоносова, писавшего «Льды от ветру в чепуху разбиваются» («Краткое описание путешествии по северным морям», 1854, 55)» (Василий Чернышев, «Темные слова в русском языке», Избр. Труды, Т. 1, М.: 1970, с. 303–317, http://www.philology.ru/linguistics2/chernyshev-70.htm). «Помню, как, видя часто с крыльца своего колокольню церкви Казанской Богоматери, все на ней колокола и звонаря благовестящего, я решился на крыльце устроить такую же колокольню. Из чего она состояла? Из разбитых бутылок, разных черепков, гвоздей, пуговиц и всякого звенящего вздора…» (Николай Ильинский, «Воспоминания моей жизни» // Русск. архив, 1879, кн.3, вып.12, с. 380–387, http://www.booksite.ru/recollection/01.htm)». Из современного же русского языка слово «вздор» (в прежнем его смысле) вытеснено финно-угризмом «сор» (эст. «sopp» и венг. «sár» – грязь), и оно стало обозначать в нем лишь «пустяки, пустые слова, нелепость, бессмыслицу».
Очень большое количество русских слов с весьма негативным извращенным смыслом образовано из славянизмов, не вызывающих в подсознании совестных актов и других бессознательных побуждений к недопущению скверного, жестокого и даже преступного поведения русскоязычного человека. Стоит лишь обратить внимание на прежний смысл хотя бы некоторых из этих не имевших изначально негативной коннотации славянизмов, и сразу же становится ясно, почему русскоязычное население так успешно усыпило свою совесть и имеет из-за этого чрезвычайно скверную репутацию: разврат – всего лишь разворот; мразь – всего лишь мороз; изверг – мертворожденный ребенок; дебил, дебелый – грубый; блядение – всего лишь сквернословие; ревновать – миловать; глумление – всего лишь раздражение; кощунство – шутка; порок – подозрение; пакость – помеха, препятствие; взыскание – искание; отвращение – отвергание; обличать – объявлять, упоминать; смущаться – тревожиться; вред – всего лишь нарушение; вина – причина (Лаврентий Зизаний, «Лексис», http://litopys.org.ua/zyzlex/zyz99.htm).
Обладающее же негативной коннотацией украинское слово «лихий» – злой, плохой, первоначально и в русском языке имело негативный смысл: «Россия, это – бесконечный мир разнообразий, мир бесприютный и терпеливый, совершенно темный, а в темноте этой блуждают волки... дикое темное поле и среди него гуляет лихой человек... ничего в России так не нужно, как власть; власть против этого лихого человека, который может наделать бед в нашей темноте и голотьбе пустынной» (К. П. Победоносцев, в ст.: В. В. Розанов, «Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского», М., 1996, с.529). Однако позже в этом «Великом Лицемере и Могучем Душегубе» слово «лихой», все же, приобрело позитивную коннотацию – смелый, удалой: «В Словаре Академии: лихой и злой имеют невыгодное значение. В дополнениях к нему должно бы прибавить, что на языке офицерском имеют они совершенно иное. «Посмотрите на молодого гусара N. N. – чудо на лошади! Как лихо ездит и зло одевается!» (Петр Вяземский, «О злоупотреблении слов», 1827, http://dugward.ru/library/vyazemskiy/vyazemskiy_o_zloupotreblenii_slov.html). Не потому ли, все то, что для других – хорошо, для русских – плохо? И, наоборот, все, что для других – плохо, для них – хорошо? И как тут не вспомнить слова из песни Игоря Талькова: «Покажите мне такую страну, где каждый обманут, где назад – означает вперед, и наоборот». И поэтому-то вполне закономерна и неоднозначность наречия «вперед», означающего, как «прежде», так и «после» (Владимир Даль, http://dal.sci-lib.com/word003780.html). И здесь уже не стоит удивляться и тому, что: «В России всегда находится «куда» даже тогда, когда хуже некуда» (Александр Арефьев, «Мудрость с улыбкой», http://samlib.ru/a/arefxew_a_w/mudrostxsulybkojtom2.shtml). Ведь, для привыкших к нищете холопов «хуже может быть всегда – и даже тогда, когда кажется, что хуже уж некуда».
Слово же «хороший», как и украинское слово «корисний», означающее полезный, выгодный (польское «korzyść» – выгода, добыча), а также как и восточно-осетинское «хоrz» (связываемое с Хорсом – божеством восходящего Солнца) – хороший, происходит, очевидно, от авестийского «hvarǝz» – благодетельный, восходящего к «hvarnah» (обычно трактуемого как обозначение солнечного сияющего начала) или же от греч. «καλός» (связываемого тоже с солярным божеством Колоссом/Гелиосом). Конечно же, не исключено происхождение его и от балтской солярной лексемы, родственной литовскому слову «geros» – хороший, или же от финно-угорского солярной лексемы, родственной эстонскому слову «kallis» и венгерскому слову «helyes» и означающей тоже хороший. Но, несмотря даже и на свою хорошую «родословную», в русском языке оно тоже может иметь не только позитивную (хороший – обладающий положительными качествами или свойствами), но и негативную коннотацию (хороший – весьма сомнительных достоинств): «Хорошо подлец морочит – комар носа не подточит». Энантиосемичным является в русском языке и такое понятие, как добро – «все положительное, хорошее, полезное» (желать добра) и «о ком-чем-нибудь плохом, негодном» (такого добра нам и даром не нужно). Весьма парадоксально и неодобрительно звучат и фразы «ужасно хороший», «страшно красивая».
Количество в языке той или иной пейоративной (уничижительной или же просто придающей неодобрительный оттенок) лексики может достаточно емко характеризовать менталитет разговаривающего на нем населения: «…в русском языке имеется, по крайней мере, три широко употребляемых нетабуированных имени, служащих для выражения категорического морального осуждения (подлец, мерзавец и негодяй), в то время как английский язык обладает только одним, да и то довольно сомнительным, словом подобного рода (scoundrel), при этом суммарная частота трех русских слов в соответствующем корпусе данных составляет семьдесят пять на миллион, а английское слово имеет частоту всего лишь два на миллион словоупотреблений. Все это очень яркие различия» (Анна Вежбицкая, «Русский язык», http://philologos.narod.ru/ling/wierz_rl/rl1.htm); «Проведенный нами ранее анализ английских и русских пейоративов (Карасик, 1992) в значительной мере согласуется с приведенными данными. Была проведена выборка существительных с отрицательно-оценочным значением типа «болван», «нахал», «подлиза» и т.д. Полученный корпус пейоративов был разделен на классы по следующим признакам: 1) человек, получающий отрицательную оценку вследствие своей несостоятельности либо вследствие неуважительного отношения к окружающим, 2) несостоятельность, вытекающая из объективных характеристик человека (оценка по внешним данным и по внутренней сущности – «урод» и «рохля»), 3) несостоятельность, субъективно приписываемая человеку (общая оценка личности и оценка личности как представителя группы – «подлец» и «чучмек», 4) степень социальной опасности неуважительного отношения к людям (преступное неуважение и нарушение норм этики, невыполнение обязанностей и неуважение общественного мнения). Этнокультурная специфика пейоративов наблюдается в следующих сферах: в русском языке число общих пейоративов в 1,5 раза превышает число аналогичных английских единиц; в русском языке в 1,5 раза больше слов, обозначающих физические недостатки человека; в английском языке почти в два раза больше слов, обозначающих интеллектуальную несостоятельность; в английском языке в 2,5 раза больше этнических инвектив; в английском языке в два раза больше слов, обозначающих преступников, а в русском – в два раза больше слов со значением «задира, буян»; в английском языке в два раза больше слов, обозначающих развратных и сварливых женщин. В английском языке основным направлением пейоративизации является подчеркивание того, что объект отрицательной оценки – это чужой и глупый человек. Отсюда вытекают приоритетные ценности – быть своим и быть умным. В русском языке основным направлением отрицательной оценки является подчеркивание того, что объект оценки – это противный и уродливый человек» (Владимир Карасик, «Языковой круг: личность, концепты, дискурс», http://philologos.narod.ru/ling/karasik.htm). Это хорошо согласуется, как с неприоритетностью интеллектуального развития у заурядных граждан русскоязычного общества, так и с приведенным ранее заключением академика Ивана Павлова о низкой активности их в обучении и с заключением Владимира Ульянова о лености их мышления: «Мы (русские, – П.Д.) – народ, по преимуществу талантливый, но ленивого ума (http://maximgorkiy.narod.ru/lenin0.htm)... Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови» (слова Ленина в кн.: Максим Горький, «Владимир Ленин» // «Русский современник», 1924г., № 1).






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)