ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Язык мой – Враг мой. Часть 9

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 30 июня 2012
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Павло Даныльченко
АвторРУБРИКА: РУССКИЙ ЯЗЫК




Весьма примечательным является и следующий факт. Наиболее пассионарные и свободолюбивые черемисы / чирмыши (возможно, воинское сословие луговых марийцев) бежали от московитского ярма на украинские земли, где и сейчас компактно проживают их потомки в основанных ими поселениях. Постепенно украинский язык для воинственных потомков сарматов – черемисов (укр. «чемерисов», возможно, от диал. коми-зыр. «чемер» – чуб, хохол, вихор) стал родным. И, славянизировавшись, они гармонично влились в воинские братства им родственных черкасов (хохлов) а, тем самым, и в украинский этнос (Ярослав Дашкевич, «Чемерисы в городах Украины 16 – 18 вв.» – «Этнические группы в городах европейской части СССР», М., 1987 г., с. 100 – 112.; «Етнічний довідник. Етнічні меншини України», К., 1996, С.164-165, http://ugraina.org/encyclopedy/1063/1045/4146.html). Казалось бы, смирившиеся с московитским ярмом менее пассионарные черемисы (возможно, от «сирматы» под влиянием «чермный» – багровый, малиновый, темно-красный, – Толковый словарь Ушакова; чеш., слвц. «čermák» – птица малиновка), тем более, должны были постепенно вернуться к славянскому языку своих предков сарматов. Однако же, это так и не произошло. Русскоязычные холопы, в отличие от казаков-украинцев, оказались для свободолюбивых луговых марийцев отрицательно комплиментарными. Это четко указывает на существенное взаимное отличие ментальностей, формирующихся у людей под влиянием «языковых картин мира» русского и украинского языков. Следовательно, эти языки лишь формально считаются близкими друг другу, а на самом деле ни один из них никак нельзя рассматривать диалектом другого. Поэтому-то, «Украина – не Россия» (Леонид Кучма), прежде всего, из-за того, что украинский язык – не русский. В случае незлоупотребления русским языком не стать «Рассеей» вполне возможно, даже находясь и в составе России, как это и демонстрируют республики Северного Кавказа и Поволжья. А при сохранении же у себя доминирования русского языка можно так и остаться «Расеей», даже и разлучившись с Россией, как это и случилось (от слова «случай», а не «слука») с Белоруссией: «Есть две разных страны – Россия и Рассея. Первая стремится улучшить жизнь своим гражданам, пытается восстановить гражданские свободы, заботится о развитии свободы слова, демократии и гуманизма. Вторая чтит героем убийцу – Сталина, ненавидит всех соседей, которые якобы занимают ее земли, радуется смерти чужих президентов и заботливо воспевает свое эго» (Андрей Чеботарев, «Медведев, Сталин и Великая Рассея», 20.04.2010, http://www.trust.ua/news/25538.html). К сожалению реальная несовершенная Рассея (холопская русскоязычная Россия) – это полная противоположность ее идеализированному (в «промежуточном мире» Вайсгербера) словесно-чувственному образу – матушке Рассеи, отнесенной Юрием Мамлеевым к тонкому духовному миру: «Но что же с негативным полюсом Россией, с ее изнаночной, темной стороной? Напрашиваются два ответа: 1) где-то существует еще одна космологическая Россия, в которой наивысшего развития достигла ее черная сторона, негативные потенции; 2) Россия, в которой черная сторона достигла наивысшего развития – это Россия земная, Россия плотного мира, на наших глазах засасываемая в пучину Кали-юги. Если верно второе, тогда именно несовершенная земная Россия (пьяная, окаянная, искромсанная, в убогом рубище) – это воплощение России в наивысшей полноте, максимальной амплитуде. И в этом ее преимущество перед любой другой космологической Россией, потому что там, где зло, – там страдание и искупление» (Михаил Бойко, Россия и Рассея. // О книге Юрия Мамлеева «Русские походы в тонкий мир», 26.03.2009, НГ «Exlibris», http://exlibris.ng.ru/subject/2009-03-26/1_russia.html). Хочется всё же верить в то, что подобно насельникам духовного мира Сведенборга насельники тонкого мира Юрия Мамлеева («Русские походы в тонкий мир», http://lentalib.ru/Mamleev,-Yuriy/104-post104.html) разговаривают не на холопском новоязе, а на архаичном русском языке, не содержащем не только матерной и жаргонной, но и переосмысленной лексики.
Фонемы [и] и [е] во всех украинских говорах произносятся и произносились испокон веков преимущественно твердо, то есть как звуки [ы] и [э] соответственно. Вследствие же второго южнославянского влияния в церковнославянском и в старокиевском литературных языках их стали произносить, как и в болгарском языке, преимущественно мягко, то есть как звуки [и] и [е] соответственно. В светских салонах России такое мягкое их произношение было воспринято как должное, так как твердое их произношение считалось мужицким и слишком грубым для «милых дам». Из-за этого то изысканный «новый слог» карамзинистов и стал ориентироваться преимущественно на язык «милых дам»: «Женщина говорит не так, как мужчина. В ее речи отличается мелодика, построение фразы, выбор слов. Уменьшительно-ласкательных слов у неё больше (не рука и книга, а ручка, книжка), грубых слов меньше» (Владимир Колесов, «Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394). Такое мягкое произношение фонем [и] и [е], а также и, вообще, тихое женственное произношение большинства слов запечатлилось сначала в поэзии, а затем постепенно было внедрено, как в прозу, так и в речь всех сословий российского общества: «Разве может быть затрёпанней да тише слова поистасканного «Слышишь»?! Я немало слов придумал вам, взвешивая их, одно хочу лишь, – чтобы стали всех моих стихов слова полновесными, как слово «чуеш» (Владимир Маяковский, «Долг Украине», http://position.land.ru/majakov.htm); «Наречие великорусское отделилось от малорусского более всего необходимой смягчаемостью согласных при их слиянии с гласными тонкими и неудержанием коренного выговора гласных, не определяемых ударением. Вследствие необходимости смягчать согласные перед гласными тонкими буквы «г, к, х» потеряли свое природное свойство оставаться постоянно твердыми: «ы» после них стало невозможно. Вследствие неудержания коренного выговора гласных, на которых нет силы ударения, «е» без ударения выговаривается то как «а», то как «и», в обоих случаях удерживая перед собою согласную мягкую, «о» без ударения выговаривается во многих местах как «а», а в некоторых случаях даже как «у». К этому прибавить еще должно, что смягчаемость согласных, переходная при изменении слов, во многих случаях и во многих местах пропала там, где бы ее можно было ожидать («рѣкѣ» вместо «рѣцѣ», «роги» вместо «рози», «бѣгить» вместо «бѣжить» и т. п.). Вместе с тем она появилась там, где прежде выговор народный мог обойтись и без нее: хотя и не на всем пространстве наречия, однако во многих местах вместо «дь» и «ть» стали выговаривать «дзь» и «ц» («говориц» вместо «говорить», «радзѣц» вместо»радѣть» и т. п.). Это «цвяканье», как обыкновенно говорится в народе, считают исключительно особенностью говора белорусского, и столь важной, что по одной ей дали говору белорусскому название особенного наречия, вследствие чего и делят народный русский язык на три главных наречия, а не на два. Но «цвяканье» можно слышать не в одних западных краях великорусского наречия: на востоке, по Оке и далее к Волге оно также в обычае и, придавая собой звучности речи какую-то резкость, отмечается народом, к нему непривычным, как что-то отвратительное или, по крайней мере, смешно… Гораздо важнее то, что малорусы сохранили несравненно более, чем великороссы, переходную смягчаемость согласных («бережы» – «береги», на «рици» – на «рѣкѣ», на «порози» – на «порогѣ» и т. п.), не переменили «ы» и «и» на «о» и «е» в тех случаях, где этим отличили от старославянского свой выговор великороссы («крыта» – «крыю, крый», а не «крою, крой», «мыти» – «мыю, мый», а не «мою, мой», «лыты», – «лый», а не «лей», «вияты» – «вий», а не «вей», «хромый», а не «хромой», «-кый», а не «-кой», «-сий», а не «-сей»). Очень важно сохранение некоторых форм изменения слов, например особенного окончания звательного падежа (сестронько, козаче, братику), будущего сложного с помощью глагола «иму» – «имеешь» (напр., «знат – ыму», «знат – ымешъ», «знат – иметь» – «буду знать» и т. п.)» (Измаил Срезневский, «Мысли об истории русского языка», http://www.ruthenia.ru/apr/textes/sreznevs/srezn1.htm).
Тем самым, не только ментальность русскоязычного населения, но и фонетика самого русского языка стала женственной. И как здесь не согласиться с выводами российского филолога Владимира Колесова: «Вся русская история в её трагедиях крепится на описанных здесь особенностях женственного, за столетия отложившихся в русской ментальности – в том ее виде, который дан нам в языке и в слове, созданных русскими женщинами» («Вечно-женственное в русской душе...», http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82394). Да, и к словам Александра Браиловского «стоило бы» прислушаться: «Когда стало очевидно, что гласность вовсе не раскрыла народу глаза, что народ и так все знал, и, хуже всего, что народ все это, в общем, устраивало. Только раньше этому народу говорили, что он живет хорошо, что он – самый лучший, самый умный, самый добрый, самый трудолюбивый и самый справедливый, что он всех кормит и защищает. И народ этот подтвердил высказывания некоторых своих философов о «женственности» его натуры: он, как женщина, любил ушами и обожал тех, кто ему все это говорил. Женственность эта оказалась с изрядной примесью мазохизма: на протяжении всей своей истории русский народ более всего почитал и любил тех своих правителей, которые обращались с ним наиболее грубо и жестоко – Ивана Грозного («Грозный» – это ведь все-таки не «Ужасный», как называют этого царя европейцы, «Грозный» – это уважительно...), Петра Первого, Иосифа Сталина… А тех, кто пытался обращаться иначе, в грош не ставил, и, если не убивал, как Александра II (отменившего, между прочим, крепостное право и затеявшего серьезные и необходимые реформы), то ненавидел, презирал и прогонял, как Горбачева, предложившего стране жить по-человечески» («Страна подкованных блох», http://www.lebed.com/2008/art5436.htm).
Однако же, если мы попытаемся осознать смысл самой приведенной здесь фразы «стоило бы» или же ее многочисленных синонимов: «не мешало бы», «не мешает», «невредно», «неплохо», «недурно», «не грех», «не худо бы», «желательно бы», «недурно бы», «надо бы», «невредно бы», «нелишне», «хотелось бы», «не плохо бы», «хорошо бы», то к сожалению не сможем найти в ней какую-либо логику. Ведь даже «не плохо бы», вовсе, не означает, что это обязательно «хорошо бы». Подсознание же, тем более, воспринимает все эти фразы, и в том числе, казалось бы, вовсе бессмысленные, лишь как констатацию нашей неуверенности в актуальности задуманного. «Неопределенность высказывания с большим количеством неопределенных местоимений и различных синтаксических конструкций (например – безличных предложений) в свою очередь повышает степень уклончивости и размытости русской мысли, которая как бы скользит по яркости образа и пугливо сторонится определенности понятия. Сказать до конца ясно – прямо – значит открыться до времени и тем самым обезоружить себя. Изобилие наречных и местоименных форм помогает до времени спрятаться за словом: «Русские говорят громко там, – с иронией замечал Александр Герцен, – где другие говорят тихо, и совсем не говорят там, где другие говорят громко». Это черта своеобразной скромности и смирения, неуверенности в том, что твоя мысль, явленная в слове, может быть кому-то интересна. Очень опасное свойство, не раз затруднявшее русским сформулировать свои надежды и упования» (Владимир Колесов, «Язык и ментальность // Основные признаки русской ментальности в языке», СПб, 2004, с. 24-31, http://bibliofond.ru/view.aspx?id=82395). Вот в этом-то и заключается запрограммированность родным языком, как нашего восприятия окружающего мира и любой информации, так и нашего реагирования на них а, тем самым, – и нашего менталитета: «В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство… тут беспечность жизни без опыта и предвидения, не имеющая отношения ни к чему, кроме призрачного существования личности, оторванной от своей среды, не считающейся ни с честью, ни с успехами какой-либо совокупности идей и интересов… Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы» (Петр Чаадаев, «Философические письма», http://www.vehi.net/chaadaev/filpisma.html); «Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса… Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры» (Историк академик С.Б. Веселовский, «Из старых тетрадей», М.: АИРО-ХХ, 2004, http://lib.rus.ec/b/286293/read); «Двум богам служить нельзя!.. Это никому не удается, доктор, и тем более – людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают свои собственные штаны!» (профессор Ф.Ф. Преображенский в кн.: Михаил Булгаков, «Собачье сердце», http://www.klassika.ru/read.html?proza/bulgakov/dogheart.txt&page=5).
Не знаю, можно ли следующие выводы распространить и на все человечество, но, по крайней мере, для русскоязычного человека они весьма актуальны. Чем более просвещенным и цивилизованным является человек, тем более он склонен поддерживать свою репутацию в обществе как честного человека (то есть, старается блюсти свою честь), а также придерживаться и других разумных правил своего морального поведения и своей жизнедеятельности вообще. И, следовательно, он менее всего склонен полагаться лишь на свою совесть и на другие бессознательные морально-психические установки. Он сознательно старается не допускать таких жизненных ситуаций, при которых бы возникали муки и угрызения совести. И, именно, это и делает наиболее ранимой его психику. Малейшее его прегрешение может стать для него настоящей трагедией. И, наоборот, чем более невежественен человек, тем более он полагается лишь на свою совесть и может даже и не иметь ни малейшего представления о необходимости блюсти свою честь в обществе. Его психика тоже является очень ранимой, однако чувство своей вины он испытывает не по отношению к обществу, а по отношению лишь к своей совести. Просвещенные же посредственности, которые до сих пор так и не осознали необходимость блюсти свою честь, научились не только «класть поруху на честь», но и обманывать или же даже крепко усыплять «гложущего их беса», то есть свою совесть. И они то, к сожалению, и составляют большинство русскоязычного общества в виде, так называемого, агрессивно-послушного быдла: «Куприн в 1908-м (!) изобразил двух абсолютно советских людей. Абсолютно. Типические совки. Поневоле согласишься с монархистом Владимиром Карпецом, который любит повторять, что советское – это и есть русское. Надо задуматься: стоит ли российским белым людям европейского склада личности цепляться за понятие «русский», доказывать свое право на него? Не пора ли им начать формировать некие новые, собственные идентичности на основе общих ценностей и регионализма? Надо признать, что понятие «русский» прочно монополизировано «агрессивно-послушным» быдлом. Ведь русская идентичность, как она есть, сформирована Россией – империей и церковью – в качестве одной из своих главных скреп...» (Добромир Воронов, комментарий к статье «Что изменилось за 100 лет?», http://ipvnews.org/hegemon_article16102010.php). Они весьма надолго и прочно усыпляют свою совесть. И лишь в старческом возрасте или же под влиянием «истощения нервной системы» она, наконец-то, у них спонтанно просыпается: «Думала, у меня появилась мания преследования, а оказалось – это совесть проснулась» (Ольга Хамкова, «Совесть», http://www.aphorism.ru/author/a8206_2.shtml); «Ну и, наконец, чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что, наверное, во мне больше всего этого – незаконного, карамазовского… Смердяков во мне сидит… Лакей-с и сволочь… – Смерть приближается, наверное, и Достоевский помогает заглянуть в самые темные глубины себя. Но уверен, этот художник мне подарил ощущение «русскости» (Юрий Вяземский: «Смердяков во мне сидит, лакей-с... и сво-олчь....», http://gentleline.livejournal.com/1974.html). Российский минздрав планирует распустить на амбулаторное лечение, т.е. по домам 750.000 «социально неопасных» душевнобольных (http://installsoft.ru/viewtopic.php?f=429&t=6250), многим из которых душевные муки вызывает именно «проснувшаяся совесть», выплескивая в сознание из подсознания весь накопившийся в нем «негатив».
Таким образом, избавиться от мук и угрызений совести можно было лишь двумя путями – осознанно вести честный образ жизни или же научиться обманывать свое подсознание а, следовательно, и свою совесть, делая её «ложно чистой»: «Есть степень заядлой лживости, которую называют «чистой совестью» (Фридрих Ницше). Западноевропейские народы избрали для себя первый путь, а русскоязычное население под опекой исихастского православия пошло по второму пути. Подавляющее большинство русскоязычного населения царской России фактически лишилось сдерживающих его своеволие «нравственных тормозов» а, следовательно, и «потеряло почву под собой»: «Без тормозов – черта русская, дикая, так и живут все «без тормозов», без уменья управлять чувством, языком, мыслью. Сумбур, шум» (Иван Соколов-Микитов, «Из карачаровских записей» // Новый мир, 1991, N12 с.172, http://sadsvt.narod.ru/verarus.html). Оно отказалось от прежних своих «восточных ценностей» – пусть даже и «первобытных», но так и не пристало к новым «западным ценностям», сохранив свой холопский менталитет и, тем самым, обрекши себя лишь на бесплодное слепое подражание цивилизованным народам: «Я не осуждаю русских за то, каковы они, но я порицаю в них притязание казаться теми же, что и мы. Они еще совершенно некультурны. Это не лишало бы их надежды стать таковыми, если бы они не были поглощены желанием по-обезьяньи подражать другим нациям, осмеивая в то же время, как обезьяны, тех, кому они подражают. Невольно приходит на мысль, что эти люди потеряны для первобытного состояния и не пригодны для цивилизации…» (Маркиз Астольф де Кюстин, «Россия в 1839г.», http://historic.ru/books/item/f00/s00/z0000088/st006.shtml); «Между Европой и Азией мы явились именно «межеумками», т. е. именно нигилистами, не понимая ни Европы, ни Азии. Только пьянство, муть и грязь внесли. Это действительно «внесли». Страхов мне говорил с печалью и отчасти с восхищением: «Европейцы, видя во множестве у себя русских туристов, поражаются талантливостью русских и утонченным их развратом». Вот это – так. Но принесли ли мы семью? добрые начала нравов? Трудоспособность? Ни-ни-ни. Теперь, Господи, как страшно сказать... Тогда как мы «и не восточный, и не западный народ», а просто ерунда, – ерунда с художеством» (Василий Розанов, «Апокалипсис нашего времени», http://www.vehi.net/rozanov/apokal.html); «Пора уже признать, что народы – как и люди – разные. Это живые системы и Лев Гумилев во многом был прав. Они рождаются, растут и умирают. Болеют. Иногда тяжело. Порой неизлечимо. Вырождаются. Выживают из ума. Каковы черты русского народа, объясняющие его обособленность в мире? А она ощущается отчетливо, причем как снаружи, так и изнутри: жандарм Европы, Империя зла, Святая Русь в море нехристей, осажденная крепость в кольце врагов – привычное восприятие картины мира с обеих сторон. Остров Русь… Ни Запад, ни Восток (не надо задевать Азию, подчеркивая азиатство русских, там своеобразная, но высокая культура). Черная дыра, в которой гаснет все. Русский народ болен. Извечное рабство. Славянин и раб – синонимы в европейских языках. Русских рабов везли продавать на юг варяги. Святослав упоминал их в качестве статьи русского экспорта. Татары. Крепостничество. Сталин возродил рабство – в XX веке! Н. Чернышевский: «Жалкая нация рабов, снизу доверху все рабы»... Демократия успешно работает на Западе. Она пускает ростки на Востоке. Но ее никогда не будет в России. Потому что главные черты русского народа это жестокость и душевная лень, аморальность и равнодушие. На таком фундаменте демократию не построишь. Да и для империи в наше время он слабоват. Тюрьму разве что. Лагерь…» (Максим Каммерер, «Какой же быть России?», http://www.krugozormagazine.com/show/demokratiya.495.html).
И вполне закономерным итогом этого вырождения стала замена веками вырабатывавшихся народных говоров искусственным новоязом, извратившим смысл большинства слов: «Читающему населению России скоро придётся покинуть свой родной язык вовсе и выучиться, заместо того, пяти другим языкам: читая доморощенное, надо мысленно перекладывать все слова на западные буквы, чтобы только добиться до смысла: ведь это цифирное письмо! Но и этого мало; мы, наконец, так чистоплотны, что хотим изгнать из слов этих всякий русский звук и сохранить их всецело в том виде, в каком они произносятся нерусскою гортанью. Такое чванство невыносимо; такого насилия не попустит над собою ни один язык, ни один народ, кроме – кроме народа, состоящего под умственным или нравственным гнётом своих же немногих земляков, переродившихся заново на чужой почве... Коль скоро мы начинаем ловить себя врасплох на том, что мыслим не на своём, а на чужом языке, то мы уже поплатились за языки дорого: если мы не пишем, а только переводим, мы, конечно, никакого подлинника произвести не в силах, и начинаем духовно пошлеть. Отстав от одного берега и не пристав к другому, мы и остаёмся межеумками. С языком шутить нельзя: словесная речь человека – это видимая, осязательная связь, звено между душою и телом, духом и плотью» (Владимир Даль, Речь, читанная в обществе любителей российской словесности в частном его заседании 25 февраля, и в публичном 6 марта 1860г.: «Толковый словарь живого великорусского языка» в 2 тт, Т.1, М.: ОЛМА-ПРЕСС, с. 26-27, http://www.azbog.com/culture/dal).
А ведь всего этого то и боялся российский философ-пророк Константин Леонтьев, фактически соглашаясь с Виктором Гюго о рациональности невежества простого народа: «И недостатки народа, и даже грубые пороки его могут пойти ему же косвенно впрок, служа к его исправлению, если только Господь от него не отступится скоро. Чтобы русскому народу действительно пребыть надолго тем народом «богоносцем», от которого ждал так много наш пламенный народолюбец Достоевский, – он должен быть ограничен, привинчен, отечески и совестливо стеснен. Не надо лишать его тех внешних ограничений и уз, которые так долго утверждали и воспитывали в нем смирение и покорность. Эти качества составляли его душевную красу и делали его истинно великим и примерным народом. Чтобы продолжать быть и для нас самих с этой стороны примером, он должен быть сызнова и мудро стеснен в своей свободе; удержан свыше на скользком пути эгалитарного своеволия. При меньшей свободе, при меньших порывах к равенству прав будет больше серьезности, а при большей серьезности будет гораздо больше и того истинного достоинства в смирении, которое его так красит» (Константин Леонтьев, «Над могилой Пазухина», 1891г., http://knleontiev.narod.ru/texts/pazuhin.htm). Вернуть народ к холопскому смирению а, тем самым, и к беспрекословному подчинению властям и даже бесчеловечным законам считают целесообразным некоторые «интеллектуалы» даже сейчас: «Восстановление в своих правах принципа смирения как высочайшей добродетели было бы возвращением из небытия одного из ярчайших архетипов нашей этнической культуры. Он так долго осуждался, осмеивался, оплевывался, считался постыдным, что, казалось, ничто не сможет больше его оправдать. Но в том и сила архетипов, что они ни в каких оправданиях принципиально не нуждаются. В той системе представлений он казался ненужным и потому оплевывался, он противоречил, он мешал. В новой системе он является крайне полезным звеном, а потому и вводится в нее часто без всяких логических обоснований. На уровне ощущения. Мне нравятся смиренные люди. Я чувствую в них какую-то силу, какую-то внутреннюю структуру, которой мне не хватает. И я начинаю им подражать. Я хочу перенять, развить в себе это качество, я «работаю над собой» в этом направлении. Так восстанавливается архетип. Во мне, и в другом, и в третьем. Затем, как нечто само собою разумеющееся, он начинает использоваться в качестве критерия при оценке поступков. Это придает ему огромную силу. Вот он и обрел новую жизнь» (Ксения Касьянова, «Особенности русского национального характера», http://krotov.info/libr_min/k/kasyanov/kas_13.html).
Как видим, без кардинального преобразования культуры и менталитета народа категорически нельзя было производить и любые другие революционные преобразования в обществе. Сейчас же «гуманитарии предлагают вообще не обсуждать никакие русские проблемы. Мол, «чисто русских» – вообще не существует, а есть только русский язык и масса русскоязычных людей» (Вениамин Башлачев, «Русская расовая чистота – не миф, а Закон Природы», http://demograf.narod.ru/page3.htm). И такой подход, возможно, является единственно верным. На самом деле, нет никакой русской расы – «белых негров», под которой Лев Троцкий подразумевал обращенное в советское рабство русскоязычное население: «Мы должны превратить ее (Россию, – П.Д.) в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, которая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока… Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния...» (Арон Симанович, «Воспоминания секретаря Григория Распутина», Париж, 1922, Цит. по: В. Матюшкин, «Рабочий скот для европейского подворья», Молодая гвардия, М., 1991 г., № 8. с. 55).
Есть лишь полиэтничное русскоязычное население с привитым ему русским языком холопским менталитетом: «Русские стали жертвами собственных добродетелей. Я не знаю ни одного другого народа, у которого бы деградация зашла так далеко, как у русских. Это уже не народ, а пододеяльник, в который можно засунуть, запихать, влить, втемяшить все, что угодно. Хмурной народ – запойный, развратный, ленивый, равнодушный, лишенный общей значимости и общих представлений о добре и зле. Интеллигентская игра в хороший несчастный «народ» и плохую «власть» кончилась поражением самой интеллигенции. Не советская власть навязала себя народу, а народ согласился принять и терпеть советскую власть. Нас многократно предупреждали о катастрофе, приводили доводы. Мы только отмахивались. Самых умных объявили сумасшедшими (Виктор Ерофеев, «Энциклопедия русской души // Самобытность», http://lib.ru/EROFEEW_WI/encyclopedia.txt); «Удивительно цельный народ для внешней беспорядочности, расхристанности, многоликости. Цельный и на редкость однообразный внутри себя: смесь раболепия с вечным беспокойством, что ближнему чуть лучше, чем тебе. И ничего не сдвинулось за века в его мутных глубинах. Все та же ленивая, непроспавшаяся, равнодушная ко всему на свете, рабски покорная и при этом вздорная пьянь» (Юрий Нагибин, «Дневник», http://kuvaldinur.narod.ru/kuvaldin-ru/nagibin-dnevnik.html).
И все это хорошо подтверждается неспособностью русскоязычных людей гармонично интегрироваться в этносы, среди которых они проживают. Причиной же этой неспособности является взлелеянное русским языком нежелание избавляться от своих, как холопских, так и других вредных привычек а, тем самым, и нежелание жить по обычаям (укр. звичаям) того этноса, в который они инкорпорируются. В русском языке, вообще, отсутствует точное соответствие украинскому слову «призвичаїтися». Вместо него, обычно, употребляются слова «освоиться» (укр. освоїтися), «привыкнуть» (укр. звикнути) и «приспособиться» (укр. пристосуватися), подчеркивающие неспособность русскоязычных людей влиться в принявший их этнос настолько гармонично, чтобы их потомки не рассматривались в нем как инородное включение а, следовательно, и не отторгались бы им. Конечно же, не исключено и то, что именно присущая русскоязычному обществу бессознательная потребность в притерпелости и является уродливым эрзацем (неполноценной заменой) осознанной необходимости «призвичаїтися». С другой стороны от слова «приспосабливаемость» (англ. adaptability, нем. anpassungsfähigkeit) в большинстве других языков не образуется такой термин как «приспособленец». В них ставятся ему в соответствие лишь имеющие несколько иной смысл слова и, в том числе и латинское слово «timeserver», переводимое на русский язык не только как приспособленец, но и как оппортунист. Однако, и оппортунизм, всё же, хорошо соответствует менталитету русскоязычного населения. Ведь это же, – «следование своим интересам, в том числе обманным путем, включая сюда такие явные формы обмана, как ложь, воровство, мошенничество, но едва ли ограничиваясь ими. Намного чаще оппортунизм подразумевает более тонкие формы обмана, которые могут принимать активную и пассивную форму, проявляться ex ante и ex post» (O. E. Williamson, «The Economic Institutions of Capitalism. Firms, Markets, Relational Contracting», N.Y.: The Free Press, 1985, p. 44–52, перевод А.В. Белянина: http://markus.spb.ru/avtoritet/williamson.shtml).
А то, что язык, культура и менталитет народа являются принципиально неотделимыми друг от друга, понимают все здраво мыслящие люди. Хорошо понимал это и Петр Первый, когда принимал решение об изничтожении великорусской редакции русской культуры и о замене ее украинской редакцией: «Наоборот, великорусская редакция русской культуры, благодаря своему подчеркнутому европофобству и тенденции к самодовлению, была не только непригодна для целей Петра, но даже прямо мешала осуществлению этих целей. Поэтому, Петр эту великорусскую редакцию русской культуры постарался совсем искоренить и изничтожить, и единственной редакцией русской культуры, служащей отправной точкой для дальнейшего развития, сделал украинскую редакцию. Таким образом, старая великорусская, московская культура при Петре умерла; та культура, которая со времен Петра живет и развивается в России, является органическим и непосредственным продолжением не московской, а киевской, украинской культуры. Это можно проследить по всем отраслям культуры. Возьмем, например, литературу. Литературным языком, применяемым в изящной, в религиозной и в научной литературе, как в Московской, так и в Западной Руси, был язык церковнославянский. Но редакции этого языка в Киеве и в Москве до XVII-го века были не совсем одинаковы, как в отношении словарного состава, так и в отношении синтаксиса и стилистики. Уже при Hиконе киевская редакция церковнославянского языка вытеснила московскую в богослужебных книгах. Позднее то же вытеснение московской редакции редакцией киевской наблюдается и в других видах литературы, так что тем церковнославянским языком, который послужил основанием для славяно-российского литературного языка петровской и послепетровской эпохи, является именно церковнославянский язык киевской редакции… Вся русская риторика послепетровского периода, как церковная, так и светская, восходит именно к этой украинской традиции, а не к традиции московской, которая так и погибла окончательно, не оставив о себе других свидетельств, кроме указаний, извлекаемых из произведений расколоучителей, вроде Аввакума» (заключение всемирно признанного филолога, философа, историка, лингвиста, основателя евразийского движения, его главного идеолога князя Н.С. Трубецкого, http://www.ukrstor.com/ukrstor/trubezkoj_kukrprobleme.html). Однако же потомки «петровской когорты подвижников» затормозили эти социально-культурные преобразования и сделали их доступными лишь для высших сословий общества. Поэтому-то все и вернулось на круги своя. Почти вся нравственная лексика новояза, сформированного тюрко- и франкоязычной знатью на основе украинских редакций чуждых народу церковно-славянского и древнерусского литературных языков, постепенно была им переосмыслена. А сам же искусственный язык из-за этого стал Великим Лицемером. Несоответствие смысла слов их «внутренней форме» лишило подсознание русскоязычных людей возможности вызывать бессознательные побуждения совести и, тем самым, позволило инфантильному населению законсервировать порочность своего менталитета, а самому же неестественно сложившемуся языку обеспечило возможность стать Могучим Душегубом.
Фактически социально-культурным преобразованиям подверглась лишь видимая часть российского «айсберга». Находящаяся же под ее гнетом и тщательно скрываемая от иностранцев нижняя невидимая часть российского «айсберга» – наиболее многочисленное закрепощенное крестьянство так и осталось в полудиком и полускотском состоянии опекаемых барами неразумных холопов: «Но, сравниваясь с Европой, мы оставались в петровском отношении к народу, то есть смотрели на него как на грубую массу, которую надобно очеловечить. Немецкого презрения Бирона с компанией у меньшинства, разумеется, не было, оно заменилось чувством более мягким сострадательного покровительства к неразумным детям» (Александр Герцен, «Русские немцы и немецкие русские», http://az.lib.ru/g/gercen_a_i/text_0180.shtml). «Не надо заблуждаться: как бы велик ни был гений этого человека (Петра Первого, – П.Д.) и необычайная энергия его воли, то, что он сделал, было возможно лишь среди нации, чье прошлое не указывало властно того пути, по которому она должна была двигаться, чьи традиции были бессильны создать ее будущее, чьи воспоминания смелый законодатель мог стереть безнаказанно. Если мы оказались так послушны голосу государя, звавшего нас к новой жизни, то это, очевидно, потому, что в нашем прошлом не было ничего, что могло бы оправдать сопротивление. Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии. Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована» (Петр Чаадаев, «Апология сумасшедшего», http://www.vehi.net/chaadaev/apologiya.html). «Но что же делать с русским обществом, если его историческое воспитание таково, что оно без правительства ничего хорошего сделать не умеет, несмотря на все свои «конституционные» и тому подобные претензии. Все великое и прочное в жизни русского народа было сделано почти искусственно и более или менее принудительно, по почину правительства. Когда же (как мы видели за последнее время) почин государства принял характер некоторого самоотречения или самоограничения в пользу этого, так называемого «общества», то вмешательство и сравнительная свобода последнего – ничего не принесли, кроме плодов революционных или, по крайней мере, оппозиционных (у нас в России разница только количественная, а не качественная между этими двумя политическими терминами)» (Константин Леонтьев, «Записка о необходимости новой большой газеты в С.-Петербурге», http://knleontiev.narod.ru/texts/novaya_gazeta.htm); «Да разве в России можно без принуждения, и строгого даже, что бы то ни было сделать и утвердить? У нас, что крепко стоит? Армия, монастыри, чиновничество и, пожалуй, крестьянский мир. Всё принудительное» (Константин Леонтьев, Письмо И. И. Фуделю, 28–29 января 1891г., Оптина Пустынь, http://az.lib.ru/l/leontxew_k_n/text_0700.shtml). А ведь эти умозаключения Петра Чаадаева и Константина Леонтьева вполне соответствуют и настоящему времени. «На самом деле, главный теоретик имперской деконструкции Владислав Сурков прав, что Запад никогда не будет слушать и брать во внимание Россию, потому что у нее слишком маленькая к Западу гравитация. Поэтому ей надо что-то построить свое. А никто строить не хочет, все хотят жить как на Западе, и при этом оставаться русскими, в том самом виде комичного стереотипа русских в мире». Но сколько же можно беспомощно вздыхать и ждать пока инфантильное и недееспособное русскоязычное население само по себе постепенно вымрет в отведенной для него «судьбой» резервации?
К сожалению, не возможно было одним махом преодолеть ту громадную дистанцию в развитии культуры и ментальности, которая отделяла Россию (Московию) от Западной Европы: «Русское самодержавие, как оригинальное явление русской жизни, объясняется исключительной женственностью русской души. Явлением мужественным в русском государстве был Петр. Но Петр был не столько мужем, сколько насильником. Он изнасиловал женственную душу русского народа. Законного брака русской мужественности и русской женственности не совершилось и через него. Часть народа приняла Петра за антихриста. А потом покорно подчинился народ вошедшему через Петра немецкому бюрократическому началу. Петр вздернул Россию на дыбы, он призвал Россию к великому будущему. Но в женственной русской душе осталось глухое недовольство против мужественного призвания Петра, и оно перешло в озлобление. Русская интеллигенция целые столетия готовила уничтожение и истребление дела Петра. Раскол в душе России остался непреодоленным и привел к страшной катастрофе, к падению России как великого государства. В русской истории не было рыцарства, и потому не прошла Россия через закал и дисциплину личности, через культуру личной чести» (Николай Бердяев, «Философия неравенства», http://www.vehi.net/berdyaev/neraven/01.html). Россияне и сейчас страстно мечтают о новом насильнике – таком как Петр Великий или же даже Сталин и с нетерпением и с покорностью ждут того, кто бы довел грандиозное деяние Петра Великого до его логического завершения, уничтожив, наконец-то, окончательно их европофобскую культуру вместе с их холопским менталитетом и языком крепостных рабов (холопов). И их, ведь, ни сколь не смущает даже цена, которую придется заплатить за всё это: «В России любят тех, кто замучил и убил многих русских. Русская власть в основном уничтожила собственное население, а не чужое или врагов, как в других странах. Отделить кровожадность от забавы и заботы о стране невозможно. Это и есть русская живописность. Несмотря на то, что Иван Грозный был садистом, многие его любят из принципа. Другие любят его садизм. Нет слов: Иван Грозный – это русский ренессанс» (Виктор Ерофеев, «Энциклопедия русской души // Живописность», http://lib.ru/EROFEEW_WI/encyclopedia.txt).
«С Петра I начинаются особенно поразительные и особенно близкие и понятные нам ужасы русской истории... Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей, казнит, жжет, закапывает живьем в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует... сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных органов и подобием Евангелий – ящиков с водкой... коронует бл..дь свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына... и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников Ему» (Лев Толстой, ПСС, М., 1936, т.26, с.568).
«Иван Грозный – Петр Первый – Сталин – вот три столпа великорусской державности. При этом забыто, сколько народу уничтожил сумасшедший сифилитик Иван, вызвавший своим правлением Смутное время, что Петр Великий, тоже сифилитик, сократил население державы наполовину и вызвал целый каскад дворцовых переворотов, в результате которых страной правили развратные потаскухи, а Сталин, обучив Гитлера азиатскому коварству и демагогии, вызвал войну и загубил такое количество людей, что никому и не снилось. От татарского ига, от самой Орды идет Россия, как слепая лошадь, по замкнутому кругу: княжеская междоусобица, от которой лилась кровь дружинников и смердов, разгул опричнины, котлованы и кровь трудармий и сабельный поход на Польшу Троцкого, расстрельные рвы сотен Куропат и Бутовских полигонов, лесоповалы, Беломорканал и железная дорога в Заполярье, где под каждой прогнившей шпалой зэковский труп – дорогу эту строили понарошку, чтобы убивать каторжным трудом, война с Гитлером, вымощенная трупами от Волги до Одера, трупами, по которым шли к победе голодные солдаты. Вранье, что эти солдаты кричали «За Родину! За Сталина!». Имя генералиссимуса звучало только со страниц газет и по радио. Это все сложно-сочиненные предположения. Одни правила игры были для пропаганды и совсем другое происходило в реальности. Кровавая история России – это ходьба по кругу, кружение на одном месте и возврат в исходное положение татарской орды. Всеобщее мошенничество и подозрительность. Вот и выросло агрессивно-послушное быдло, коллективный имперский Хам. Он лопается от гордости за великое государство, в котором человек был щепкой, которая далеко летит. Сталинизм это раковая опухоль, которая еще долго будет мучить Россию, пока она не развалится, как империя зла» (Владимир Левин, «Вонь в ушах», Нью-Йорк, http://www.newswe.com/index.php?go=Pages&in=print&id=1881).
«Программа «Открытая студия» на Пятом канале. Видимо, в честь сегодняшней даты – дня смерти товарища Джугашвили. В студии – Даниил Гранин, Яков Гордин, Михаил Федотов, Ольга Крыштановская и упырь Кургинян со своими паучьими лапками. Что там было в течение полутора часов, не знаю. Я включила на излете – за полчаса до финала. Услышала интеллигентнейших Гранина, Гордина и Федотова. Гранин говорил о том, что мы живем в закрытом обществе, что нам необходима открытая дискуссия. Федотов почему-то открещивался от предложенного им же термина «десталинизация» и заменил его весьма постным и невинным «гражданизация». Кургинян брызгал слюной, торжествовал и тыкал лапками в бегущие на экране циферки. А циферки такие: передача спрашивает у тебя, народ: «Кто для вас Сталин?» Голосование идет в течение двух (!) часов в прямом эфире. Результаты: великий вождь – 71,5 %, кровавый палач – 10,9%, наша история – 17,7%. Думаю, что уважительное «наша история» можно смело приплюсовать к «великому вождю». И тогда мы получим «сумасшедшие» цифры: 89, 2. То есть почти 90% смотрящих в эти часы программу «Открытая студия» хотят Сталина. Хотят диктатора-параноика. Хотят его. Вожделеют. С готовностью подставляют свой зад и даже услужливо смазывают его вазелином. На, вождяра, втыкай. Когда в 1993 году после торжества ЛДПР Юрий Карякин, выпив для храбрости, выдохнул в камеру «Россия, ты одурела!», он даже представить себе не мог, что случится с Россией через какие-то 18 лет» (Ксения Ларина, журналист, «Россия одурела в доску», http://www.echo.msk.ru/blog/xlarina/755073-echo.phtml).
Очевидно, вопрос состоит лишь в том – какую, на этот раз, избрать России культуру – польскую, финскую или же сразу английскую? Пока что, именно, англицизмы уверенно вытесняют из речи русские слова: «Не претендуя на лавры давно воюющего с этим явлением Михаила Задорнова, все же задамся вопросом: а не наша ли власть сама сознательно делает все для уничтожения собственного языка а, следовательно, – и лица русских как нации?» («Блэкаут праймериз не товарищ или прощай, русский язык!», http://yablor.ru/blogs/blekaut-praymeriz-ne-tovarisch-ili-proschay-russki/1854694). И, ведь, освоение россиянами какого-либо не навязывающего холопский менталитет языка вполне реально. Например, на момент обретения народами Греции независимости греческая речь не преобладала ни в одном из ее регионов, так как там проживали в основном славяне, албанцы, арнауты, армяне, евреи, турки и лишь давно уже ассимилировавшиеся этими народностями потомки готов и эллинов-византийцев. Введение же преподавания в школах только на новогреческом языке позволило, не отдавая предпочтения языку ни одной из коренных народностей Греции, сплотить их все в единую нацию, несмотря на то, что они и продолжают еще общаться на своих прежних койне. «В Германии, например, на немецком литературном депутаты выступают только в бундестаге. Приезжая в свои избирательные округа, они мгновенно переходят на местные диалекты. И попробуй они только заговорить языком Гете! Избиратели сочтут это неуважением к малой родине, и депутат останется без мандата» (Ольга Андреева, «Посидим, поокаем», http://rusrep.ru/article/2011/09/13/dialekt). «Есть чувства и мысли, которых не вызвать на общелитературном языке известного народа никакому таланту, но которые сравнительно легко вызываются на областном наречии. Есть писатели, которые сама посредственность, когда выбирают своим органом литературный язык, но которые на родном наречии глубоко художественны и правдивы. Их творения, как научные материалы, незаменимы никакими изданиями памятников народной поэзии, сборников слов и оборотов, обычаев, поверий и проч. Мы имеем таких писателей, имеют их и немцы и высоко ценят их влияние на общенемецкий язык и литературу. Такое мнение о наречиях и поднаречиях общераспространено и не нуждается в подкреплении авторитетов» (Александр Потебня, «Язык и народность», http://genhis.philol.msu.ru/article_158.shtml). Поэтому-то и не стоит опасаться исчезновения современных русских диалектов в результате перехода с искусственного на новый естественный литературный и государственный язык. Они, наоборот, лучше сохранятся (подобно языкам других российских народностей), так как не будут больше нивелироваться ныне близким к ним литературным языком и при этом впитают в себя многое полезное из нового литературного языка.
«Несомненным считать можно, что в то время, когда началась на Руси письменность христианская и книжная литература, народная словесность русская была столько же богата содержанием и жизненной силой, сколько и язык – древними формами и силой выражать народные думы и были словом мерным и изящным. И как не имела нужды письменность чуждаться форм народного языка, так не имела она нужды чуждаться и форм народного слога: слог и язык были одинаково сообразны с требованиями ее приличий. Не только в подлинных произведениях русских книжников, но и в переводах, чем они древнее, тем более видим народности в выражении мыслей и образов… Не питаемая народной почвой, литература русская, вместе с языком своим, отчудилась от народа; удаленная от современности в отношении к развитию понятий о требованиях вкуса, оставаясь неизменно при одних и тех же образцах и вместе с творениями, которые навсегда сохранят свое художественное достоинство, считая за образцы такие произведения, в которых изложение и образ выражения только в силу давней привычки могли казаться достойными подражания, она остановилась в своем развитии» (Измаил Срезневский, «Мысли об истории русского языка», http://www.ruthenia.ru/apr/textes/sreznevs/srezn1.htm). «В борьбе за просвещение пришлось пожертвовать не только диалектами, но и деревней. «Приходил такой школьник домой, – грустно рассказывает Касаткин, – и говорил: «Мама, бабушка, вы говорите неправильно. Вот я теперь буду правильно говорить!» Это означало разрыв родовых связей. Полную социальную дезориентацию. Распад мира и страшный комплекс неполноценности деревенских жителей. Вспомните, как их заставили жить! Они кормили всю Россию, а сами умирали от голода. Их превратили в рабов. Вместе с гордостью за собственное наречие, собственный образ жизни было убито и уважение к собственному труду. Убито отношение к земле. Литературно-диалектный билингвизм, который есть в Европе или Японии, у нас так и не появился... Диалект и мир русской деревни суть синонимы. Помните? Диалект – это то, что обеспечивает национальную консолидацию народа. Помните? Детство, волны ржи под ветром, запах преющих яблок, бабушка кричит из окна: «Оль-кя, чайкю попей!» Помните? Как надысь играли в хоронилки? Помните? Стоит всего лишь убрать диалект, и получится как раз то, что мы имеем сейчас: глубочайший экономический кризис деревни, распад национального самосознания и тотальная люмпенизация» (Ольга Андреева, «Посидим, поокаем», http://rusrep.ru/article/2011/09/13/dialekt). «В соответствии с этой укрепившейся в XX веке традицией, сознательно регулируемый (кодифицированный) литературный вариант русского языка противопоставлялся всем остальным его вариантам в качестве безусловно высшей, единственно правильной и абсолютно универсальной формы, а народным говорам отводится роль «низших», «неправильных», «ограниченных» форм языка. Вследствие такого взгляда на состав русского языка школе не предписывалось развивать интерес к местной речевой культуре. Обучая школьников литературной речи (обучение литературной речи, безусловно, необходимо), школа не учила детей при этом гордиться замечательной речью их родителей и бережному отношению к своему родному говору, не дополняла литературным языком уже имеющуюся у школьников языковую компетенцию, а замещала говор литературным языком, то есть искореняла в сознании школьников первоначально усвоенную ими речь вторичной речью, что, как известно, ведет к серьезным негативным последствиям психологического, интеллектуального и морального характера» (Ольга Крючкова, Валентин Гордин, «Национальное богатство», http://fondedin.ru/sr/new/fullnews_arch_to.php?subaction=showfull&id=1277454009&archive=1277455465&start_from=&ucat=14&).
Однако переход на новый общегосударственный естественно сложившийся в каком-либо обществе язык должен обязательно сопровождаться и совершенствованием всех форм воспитания на всех его стадиях с непременным формированием новой системы ценностей. Приоритетами такого воспитания должны быть формирование и закрепление у нового воспитываемого поколения самостоятельности, инициативности, предприимчивости, любознательности, стремления к ответственному образу жизни, а также к стилю своих отношений с людьми и к манере своей трудовой деятельности, самым главным в которых должна быть личная ответственность за состояние общества. Иначе лексика и нового общегосударственного языка будет постепенно переосмыслена под старые морально-этические ценности и, тем самым извращена, как это уже ранее и произошло с церковно-славянской и с древнерусской литературными лексиками. Сохранившийся же у населения из-за этого холопский менталитет снова не позволит перейти ему на демократические принципы и сформировать в государстве гражданское общество: «Воспитание происходит в семье. Мировоззрение и ментальность народа впитываются через: отношения между родителями в семье, замечания отца и матери по малейшим отвлеченным поводам обо всем на свете, кого считать уважаемыми фигурами, а кого дрянью, что в жизни важно, а что менее важно – и вот, если в пять лет мы имеем в ребенке законченный характер, то к пятнадцати годам он уже усвоил именно то мировоззрение в полном объеме, которое и составляет один из аспектов сути, неотъемлемой сущности его народа» (Михаил Веллер, «Великий последний шанс», http://readr.ru/mihail-veller-velikiy-posledniy-shans.html?page=55#); «У рабства много имен, но сущность всегда одна, множество форм, но неизменное содержание. Рабство – извечная болезнь с разными признаками; дети получают ее от родителей вместе с дыханием жизни; века бросают ее семена в почву веков, точно так же, как одно время года пожинает плоды другого» (Джебран Халиль Джебран, «Буря // Рабство, http://stalker-grin.livejournal.com/89712.html).
Современный литературный русский язык является искусственным книжным языком, сформированным российской франкоязычной знатью на основе церковно-славянского и старокиевского (староукраинского) литературных языков, на которых в Восточной Европе ни одна из народностей никогда не разговаривала. Он, как и названные литературные языки, лексически близок лишь к южнославянским наречиям. Истребленные же Рюриковичами новгородские словене и псковские кривичи разговаривали на лехитских (великопольских) наречиях, а предки украинцев – на галицко-волынских и приднепровских диалектах украинского языка. Нынешнее русское «эсперанто» было навязано финноязычным, тюркоязычным и славяноязычным закрепощенным этносам в качестве языка межэтнического общения вместо господствовавшего в то время татарского тюрки. Не на говорах же своих предков, а на литературных языках своих господ во все времена и во всех государствах разговаривали лишь рабы. В эпоху европейского Возрождения от использования для общения языка рабов – латыни отказались все народы Европы, предоставив ему лишь статус классического европейского языка: «Латынь как живой язык римлян существовала, пока существовали римляне, которые на ней говорили в обычном быту. Но постепенно язык этих римлян в разных местах бывшей Римской империи превращается в новые языки, которые, как вы знаете, сейчас называются романскими. А латынь, однако же, остается – как язык культуры, язык науки, язык высокой литературы и так далее и в этом своем качестве продолжает существование на протяжении всех средних веков и значительной части нового времени» (академик Андрей Зализняк, «О языке древней Индии», http://elementy.ru/lib/431350). Конечно же, на самом деле в быту римляне говорили не на классической латыни, а на разных городских койне, изначально существенно отличавшихся друг от друга не только в разных регионах Римской империи, но даже и в разных районах и предместьях Рима. Лексику этих койне, обычно, называют вульгарной латынью. Литературная же (классическая) латынь сформировалась не на основе римских городских койне, а на основе говоров соседних латинских племен и, естественно, использовалась преимущественно как язык культуры, язык науки и язык высокой литературы. Она, являясь языком высокой культуры, была чужда простому люду, и лишь аристократия на ней произносила высокопарные речи в суде, в сенате и на других своих собраниях.
В России же и в Украине эпоха Возрождения только лишь начинается. И их населению еще предстоит отказаться от использования для своего общения литературного языка, навязывающего холопский менталитет, и предоставить ему статус классического русского языка а, возможно, и постклассического украинского литературного языка. Ведь на этом государственном литературном языке Российской империи написали свои произведения, как многие украинцы: Тарас Шевченко, Антон Чехов, Николай Гоголь, Владимир Короленко, Михаил Херасков, Ипполит Богданович, Василий Капнист, Николай Гнедич, Василий Нарежный, Григорий Данилевский, Николай Костомаров, Даниил Мордовцев, Владимир Даль, Аркадий Аверченко, Михаил Булгаков, Анна Ахматова (Горенко), Владимир Нарбут, Виктор Некрасов, Юрий Олеша, Валентин Катаев, так и многие потомки украинцев: Дмитрий Мережковский, Владимир Маяковский, Михаил Зощенко и др. (http://ukrstor.com/ukrstor/troscak-pisateli.html). Их творчество украинцам является не более чуждым, нежели творчество Лопе де Вега и Сервантеса испаноязычному населению латинской Америки или же творчество Александра Пушкина и Льва Толстого русскоязычному населению современной России: «Была Российская империя, «страна господ, страна рабов». В ней было два не связанных друг с другом народа: гнилая интеллигенция и гнилое простонародье. Над этими двумя чужими друг другу народами царило чужеродное деспотическое правительство… Гнилая интеллигенция стала черноземом для великой литературы, для прекрасной музыки и живописи. Она страдала. Она обнимала ноги «народу». Народ молчал, потому что не понимал ни слова. Когда в его темном сознании что-то зашевелилось, пинком ноги столкнул интеллигенцию (читай: Россию) с обрыва, прошелся гоголем перед всем миром («я самый передовой и научный!») и принялся торговать нефтью и газом. У сегодняшних русских – столько же прав на Пушкина и Толстого, сколько у сегодняшних греков – на Парфенон» (Юрий Колкер, «Семеро против мифа», 2009, http://yuri-kolker.narod.ru/articles/Vekhi.htm); «Что же удивительного в том, что императоры подчинили своей России – России придворных и чиновников, французских мод и немецких манер – другую Россию, бородатую, неотесанную, варварскую, мужицкую, не способную оценить привозное образование, которое снизошло на нее царской милостью и к которому невежественный крестьянин питал нескрываемое и неподдельное отвращение. И что за дело ему до той России?» (Александр Герцен, «Русское крепостничество», т. XII, 1957, с.34-61; «Избранные литературно-критические статьи и заметки», – М., 1984. С. 208).
«Но эта внешняя сторона петровства скрывает внутреннюю его судьбу. Оно было и осталось чужеродным телом в русскости. В действительности имелась не одна Россия, а две, – видимая и истинная, официальная и тайная. Чуждый элемент внес яд, от которого могучий корпус заболел и умер. Это был непонятный и недоступный русскому мышлению дух западного рационализма XVIII и XIX вв., которые в форме русского нигилизма вели свое карикатурное и опасное существование в среде городской «интеллигенции». Возник тип русского интеллигента, который, как реформированный турок, китаец или индус, при соприкосновении с Европой душевно и духовно опошлился, опустошился и испортился до цинизма. Началось это с Вольтера и велось через Прудона и Маркса к Спенсеру и Геккелю. Именно высший класс времен Толстого разыгрывал из себя высокомерных, желающих быть остроумными, неверующих и враждебных традиции людей. И это мировоззрение устремлялось вниз, к «дрожжам» больших городов – литераторам, народным агитаторам и студентам, которые «шли в народ» и там пробуждали ненависть к высшему обществу западного стиля. Результатом этого процесса стал доктринерский большевизм. В начале развилась русская внешняя политика, которая была на Западе замечена и даже очень чувствительно. Сама же русская народность была невидима и, в любом случае, не понимаема. Она воспринималась как безобидный этнографический курьез, которому подражали на маскарадах и в опереттах» (O. Spengler, «Das Doppelantlitz Russlands und die Deutsche Ostprobleme //Politische Schriften», Munchen: Verlag C. H. Beck, 1933); «А еще для «простонародья» было характерно фундаментальное презрение к культуре, «высокой культуре» (Hochkultur, говорят немцы уже два столетия). Здесь большевизм и «простонародье» нашли друг друга. П.Б. Струве еще в эпоху революции 1905-1907 гг. назвал большевизм и некоторые фракции неонародников (эсеров) «черносотенным социализмом» (Юрий Пивоваров, академик РАН, «Истоки и смысл русской революции», «Полис», http://www.politstudies.ru/fulltext/2007/5/4.htm). «Малый народ создал великую литературу, на минуту стал совестью Европы (и был ею осознан в этом качестве), а после 1917-го сгинул: оказался частично вырезан в ходе гражданской войны, частично вытолкан за рубеж, где растворился в других народах. Его место заступил народ большой, продравший глаза мужик-христофор, булгаковский Шариков. При взгляде со стороны этнически он был тем же самым народом. Но жестокий опыт, поставленный историей, заставляет думать, что это не так. России Пушкина – не стало» (Юрий Колкер, «Тризна по России», http://yuri-kolker.narod.ru/articles/Trizna.htm).
Русскоязычное население в Украине находится в гораздо лучшем положении, нежели в России. Здесь ему достаточно всего лишь отдать своих детей и внуков на воспитание и на обучение в украинские детсадики и школы и, тем самым, без особых хлопот избавить их от насаждающего холопский менталитет русского языка. И, чем быстрее это удастся сделать русскоязычным гражданам Украины, тем с большей благодарностью будут вспоминать их потомки. Аналогично тому, что в России преподавание в государственных школах не ведется на украинском языке даже в регионах, где компактно проживают украинцы, а ведется в них лишь на русском языке, и во всех регионах Украины должно быть введено преподавание в государственных школах лишь на украинском языке. В Украине это наиболее реально осуществить постепенным уменьшением количества русскоязычных школ по мере формирования гражданского общества. Если же мы не сможем сформировать у себя гражданское общество, то так и останемся таким же стадом холопов, как и большинство россиян, и вместе с ними будем противостоять всему цивилизованному миру.
Городское население Чехии длительное время разговаривало на немецком языке, который для многих поколений чехов стал уже родным, да и преподавание в школах и во всех других учебных заведениях велось тоже лишь на немецком языке. Но народ Чехии всё же проявил мужество и вернулся к языку своих славянских предков, отказавшись употреблять немецкий язык во всех сферах своей жизнедеятельности.
Неужели же у народа Украины не хватит мужества, чтобы повторить подвиг чехов и вернуться к украинскому языку своих героических предков, отказавшись от навязанного ему холопского новояза? Ведь в жилах практически у каждого, как украиноязычного, так и русскоязычного украинца течет и казацкая кровь.
Я сам себя спрашиваю: «Почему же ты, всю жизнь общающийся со всеми преимущественно на русском языке и думающий на нем, хотя и изуродован им, но все же не до такой степени как многие другие?» Очевидно, в этом играет большую роль и та психологическая установка, которая позволяет максимально дистанцироваться от тех, кто безвольно смирился с тем, что он русский. Возможно, для того, чтобы хотя бы уменьшить то тлетворное влияние, которое оказывает на тебя русский язык, следует в первую очередь отказаться от своей русскости, а не покорятся ей подобно интеллигенции прошлых веков: «Я не горжусь, что я русский, я покоряюсь этому положению. И когда я думаю о красоте нашего языка, когда я думаю о красоте нашей истории до проклятых монголов и до проклятой Москвы, еще более позорной, чем самые монголы, мне хочется броситься на землю и кататься в отчаянии от того, что мы сделали с талантами, данными нам богом!» (А.К. Толстой, Письмо к Б.М. Маркевичу от 26 апреля 1869г., Собр. соч. – М., 1963–1964, Т. 4, с. 181; http://edu.mccme.ru/Project/OL/part1.htm). Как украинцы, так и россияне, наконец-то, должны ощутить каждой своей клеточкой, что они все же не русские (в том трагикомичном образе, который сложился в течение многих столетий) и, осознав это, просто обязаны отказаться от своей убогой русскости: «Слово «русский» во всём мире давно и прочно ассоциируется с кровавой империей, проигравшей историю, и пока мы не станем осознавать себя поморами и приморцами, казаками и дебрянами, сибиряками и уральцами, меря и эрзя – вряд ли мы сможем занять достойное место среди свободных, уважаемых и уважающих себя народов. И всё больше людей, возможно, пока что на подсознательном уровне, начинают это осознавать» (Алекс Авардин / Сандра Авардень, «Мерянская Русь. Осень. Ветры перемен и знаки свыше», http://unionregions.rusbb.org/viewtopic.php?id=486); «Неприхотливость и долготерпение, минимизация уровня потребностей («лишь бы не было войны»), пренебрежение к окружающим и вместе с тем крайняя от них зависимость, готовность помочь и черная зависть – вот лишь неполный перечень качеств, доставшихся нам от наших несчастных предков. И в постиндустриальный XXI век, в информационную цивилизацию Россия входит даже не с индустриальным, а с чисто крестьянским, патриархальным сознанием. И если мы, русские, хотим выжить в новом мире, нам нужно со всей тщательностью, буквально по капле выдавливать из себя русских. И становиться просто людьми» (Александр Никонов, «Огонек», №52, 2008, http://www.ogoniok.com/archive/1999/4612/25-14-17/); «Я ощущаю себя сибиряком, – говорит красноярский блогер Александр Коновалов. – Я много ездил по России и понял, что мы другие. Это сложно объяснить, но это так. Я вообще считаю, что мы не знаем, кто такие русские. За время советской власти мы потеряли русскую культуру и стали «советским народом». Сегодня русский – это какая-то абстракция. Даже страна у нас Россия, а не Русь. Сибиряк – это более конкретно. Когда я жил в Индии, меня часто спрашивали, почему я не похож на других русских, которые были там. И мне было проще всего сказать, что я – сибиряк, а они – москвичи (сибариты, – П.Д). Тогда у индийцев не оставалось вопросов. Имидж русских и в стране, и за границей очень плохой. Но на сибиряков он не распространяется. Наверное, со стороны заметно, что мы все-таки разные» (Владимир Антипин, «Гражданин Сибири», «Русский репортер» №7 (185), /24 фев. 2011, http://expert.ru/russian_reporter/2011/07/grazhdanin-sibiri/). Как видим, со времен Герцена в России практически ничего то и не изменилось, как было в ней два народа, так и осталось. Один народ является лишь по праву, то есть де-юро, верховным, так как на средства от продаж богатств его земли кормится вся Россия («сибирякам-савирам» соответствует эвенк. «сувэрэ̄» – вершина). Другой же народ на самом деле, то есть де-факто, является верховным, так как сибаритствует, осуществляя над всеми землями России суверенитет («москвичам-сибаритам» соответствует франц. «souverain» – верховный).
Русскоязычные украинцы должны наконец-то уяснить для себя три довольно-таки простые истины: 1. «Украина – это не Россия»; 2. «Держава – это не государство и не империя, а всего лишь система гарантий целостности и неприкосновенности всех земель, населенных придерживающимися единых ценностей народностями»; 3. «Уряд – это не Правительство, тотально управляющее всем обществом». И, если они благодаря русскому языку воспитают недееспособных потомков, не умеющих самостоятельно – без тотальной опеки чиновников обустраивать свою жизнь, то те неизбежно станут изгоями в Украине и будут вынуждены влачить нищенское существование подобно русскоязычным россиянам: «Встарь богатейшими странами были те, природа которых была наиболее обильна, а ныне богатейшие страны – те, в которых человек наиболее деятелен» (Экономист Генри Томас Бокль). В Украине нет, да никогда и не будет Правительства, которое бы абсолютно всем управляло и тотально опекало бы своих холопствующих «граждан», не способных не то, чтобы заботиться (хлопотать) о других, но даже и управлять собою. Уряд Украины должен лишь координировать деятельность всех производственных и общественных организаций а, тем самым, и деятельность всех ее граждан и поддерживать в стране необходимый им порядок: «Какое правительство лучше? То, которое учит нас управлять собою» (Иоганн Вольфганг Гёте). Уряд не должен заниматься коммерческой деятельностью и, следовательно, может распоряжаться лишь внесенными нами податями (укр. «податками»). Поэтому, если мы будем продолжать уклоняться от наполнения пенсионного фонда и державного бюджета, а также не будем контролировать расходование бюджетных средств чиновниками, то мы обречем всех пенсионеров и бюджетников на нищенское существование а, тем самым, не сможем рассчитывать и на качественное исполнение бюджетниками своих обязанностей. Мы сами должны создавать для себя и для своих сограждан рабочие места, а не перекладывать это на чиновников. Общественные организации и фонды должны взять на себя подавляющее большинство нынешних державных функций и, тем самым, существенно уменьшить податный гнет, как на производителя, так и на потребителя и при этом оставить чиновникам преимущественно лишь то, что не подвержено коррупции. Чем меньше функций останется у чиновников, тем более зрелым и цивилизованным будет наше гражданское общество.






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)