ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Массы творят и пишут историю. ЧТО ВСПОМИНАЮТ РАБОЧИЕ ОБ ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ВОЙНЕ

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 01 декабря 2013
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Администратор
АвторРУБРИКА:




С начала войны тысячи рабочих и крестьян были брошены на фронт, в сырые и грязные окопы. Семьи их, оставшиеся в тылу, были обречены на лишения и голод. Ухудшилось положение и тех рабочих, которые не были мобилизованы: понизилась реальная заработная плата, усилились преследования передовых рабочих. Всякие попытки протеста и выступлений за улучшение своего положения беспощадно подавлялись.

Буржуазная печать на все лады трубила о том, что на Россию напала Германия, и что долг каждого солдата и рабочего все сделать для обеспечения победы на фронте. Насть наименее сознательных и организованных рабочих поддалась влиянию этой шовинистической агитации и стала на позицию оборончества. Но рабочий класс России имел испытанного вождя - большевистскую партию, которая в своей агитации вскрывала истинные цели империалистической войны и призывала рабочих вести борьбу за превращение ее в войну гражданскую.

Приводимые нами ниже отрывки из автобиографий ряда рабочих, участников революций 1905 г. и 1917 г., характерны прежде всего тем, что показывают, как мало шовинистическая агитация влияла на пролетариат и насколько пораженченская позиция нашей партии соответствовала настроениям подавляющего большинства рабочего класса. Это очень хорошо выражено в воспоминаниях, например, работницы т. Лазаревой, которая, слыша разговор двух молодых рабочих: "Они опять хотят нас к барщине призвать, народ перебить, потравить", думала: "Правда, ведь к этому все сводится" и потом агитировала в деревне против войны, потому что: "Это не иначе, как нас погубить хотят".

Рабочие первыми начали прислушиваться к голосу большевистской партии и объединяться для борьбы. Это было время, когда революционное недовольство и брожение охватывало страну. В тылу начались стачки и политические выступления рабочих, а на фронте стало проявляться нежелание солдат вести войну. Агитаторами против войны на фронте чаще всего выступали, солдаты-рабочие, а особенно те из них, которые ранее были связаны с большевиками и сами принимали участие в революции 1905 - 07 гг. и в движении периода революционного подъема 1912 - 14 гг. Через этих рабочих попадали на фронт большевистские листовки и прокламации и велась устная пропаганда и агитация на фронте.

Эта роль передовиков-рабочих в крестьянской, в своем большинстве, армии опять-таки очень ярко отражена в печатаемых воспоминаниях. Рабочий Лидванский, например, рассказывает о том, как в прифронтовой оружейной мастерской сформировалось ядро из питерских и московских пролетариев, чутко улавливавших все политические сдвиги. "Мы, московские рабочие, знающие, думаем, не пора ли нам начинать". В Февральскую революцию рабочие мастерской, находившиеся тогда в Гомеле, повели за собой массы. Точно так же т. Мартынов ярко показывает, как передовики-рабочие возглавляли вспышки солдатского недовольства, начинавшиеся обычно с вопросов продовольствия, с разгрома кухонь, но подводившие крестьян в солдатских шинелях к пониманию основных политических вопросов. Даже самые отсталые рабочие и солдаты начинали ждать революцию. Война заставила их задуматься о самом существенном и важном: каков политический строй в стране и когда и при каких условиях смогут миллионы рабочих и крестьян вырваться из тисков ненавистной и затянувшейся бойни. Недаром Ленин называл последнюю империалистическую войну "могучим ускорителем", "всесильным режиссером" революции 1917 г.

В приводимых ниже воспоминаниях показано, с каким нетерпением массы ожидали революцию, что особенно интересно и важно, как некоторые из рабочих участвовали в самой подготовке революции, вели большевистскую агитацию и пропаганду и организовывали выступления против самодержавия и капиталистов. Большая часть этих воспоминаний представляет извлечение из автобиографий рабочих Трехгорной м-ры - участников революций 1905 г. и 1917 г. Автобиографии этих рабочих собраны Секцией истории пролетариата института истории Комакадемии и хранятся в виде особого фонда.

О. Чаадаева

РАБОЧИЕ О ВОЙНЕ

Морозкин (Трехгорная м-ра)

До 1917 г. я участвовал в забастовках, но о партиях настоящего понятия не имел. За участие в забастовках меня арестовывали и преследовали. Работал я отбельным мастером. После долгих скитаний я попал, наконец, в 1914 г. на Трехгорную м-ру. Работал раздельщиком. Слышу, на фабрике идут разговоры о забастовке. Требовали прибавки жалованья, увеличения награждения. Забастовка была экономическая. Стала фабрика, рабочие собрались на спальне и говорят:

- Пойдемте останавливать завод Мамонтова и Грачева!

Завод Мамонтова мы остановили, но появилась полиция и стала нас разгонять; мы разбежались кто куда... Тут объявили войну. Понаехало начальство, стали уговаривать:

- Ребята, сейчас бастовать не время. Сейчас нужно защищать Россию, итти на войну.

Сказали, что тем, кто будет работать и будет мобилизован, дадут по 25 руб. Забастовка кончилась. На другой день было объявлено, что фабрика будет работать три дня в неделю. Началась мобилизация. Рабочие у заставы стояли, прощались с женами, плакали. Пошли мы с двумя братьями складальщиками (фамилии не помню) в город, в центр. Как раз против памятника Скобелева, сейчас против московского совета, один прилично одетый человек произнес речь, пристроившись на фонаре; говорил, что прохоровская фабрика бастует на немецкие деньги. Тогда я говорю своему товарищу:

- Я пойду скажу, что мы бастуем не на немецкие деньги, и в то время, когда я махну рукой, ты ударь какого-нибудь господина, выбери который потолще, и кричи: "немецкий шпион", а я под шумок убегу.

Вскочил я и говорю:

- Я - прохоровский рабочий, бастуем мы, предъявляя такие-то и такие-то требования, никаких немецких денег мы не получили. Это вранье, и вас обманывают!

Махнул рукой - и в толпе поднялся шум. Мы убежали.

У памятника Пушкина тоже выступали ораторы, а по Тверской проходила демонстрация с хоругвями и с криками: "Долой Германию и Австрию! Да здравствует Англия и Франция!". Когда замолкли, я крикнул: "Долой войну! Не надо крови!" Меня сзади студент толкнул и ударил, но товарищ оттащил меня от него. На третий день отправлялись первые эшелоны. Но несколько человек пошло в сад "Аквариум" и заставили музыку играть "Марсельезу". Музыка заиграла, но нас из сада тут же удалили. Заказывать "Марсельезу" меня научил Костька Симонов, он был связан с соц. -демократами.

На фабрике мы организовали читку газет. В 1915 г. Прохоров стал работать на казну. Но в лавках был затор, появились очереди, начались погромы лавок. Раз разгромили шесть продовольственных лавок, а полицию разогнали булыжниками. Громили немецкие, а то просто иностранные магазины. Были разговоры среди рабочих, что на погромы натравливает само правительство. Появились листовки против войны и листовки думских заседаний. Думскими выступлениями рабочие интересовались. Следили, кто больше всех выступает. Но Пуришкевича больше для смеха читали. Началась недостача в хлебе и в других продуктах. Рабочих-мужчин стало мало, стали везде заменять женщинами. Вся работа была почти на войну. Работа производилась день и ночь, в три смены, в обязательном порядке, без всяких разговоров. Стали рабочих записывать военнообязанными. Настроение стало очень плохое; пошли разговоры о том, что прячут продукты. Многие уже говорили "когда же кончится война"... У кого убили брата, у кого мужа.

Лазарева А. П. (Трехгорная м-ра)

Двадцать семь лет работаю я на Трехгорной м-ре, а по найму вообще и того больше: с четырнадцати лет добытчицей стала, сейчас мне 52 года. Была я всегда смелая, дотошная, ничего не боялась, да вот неграмотной осталась и до сих пор. Сейчас уж трудно учиться, газеты мне муж читает. В 1905 г. я совалась всюду: и баррикады помогала строить, и туда, и сюда посмотреть бегала. После 1905 г. нам стало житься лучше: стали нам больше жалованья платить, стали мы чище одеваться, и администрация стала с нами вежливей. Но вот началась война. Хозяин всех лошадей на войну отдал, и работали по три дня в неделю; почему, не знаю; наверное, не шел товар. Мобилизовали многих рабочих, а новых не брали. Производство сокращалось; фабрика, думается, кое-как колыхалась. Мужа взяли на войну. Один раз, слышу, сидят два молодых человека на лавочке и между собой говорят:

- Эта война - обман жизни и больше ничего. Что же это Прохоров все для войны отдал? Это они опять нас к барщине хотят пригнать, народ перебить, потравить...

Я и думаю: "Правда, ведь к этому все сводится". Тут последнего сына стали на войну брать. Поехала я в деревню, а там и то догадываться стали. Даже старики уж начали говорить:

- Что это за война? Раньше по двадцати лет воевали, а все не так было. Последнего сына берут, всех побьют.

И я говорю:

- Что же это, в самом деле? Это не иначе, как нас погубить хотят.

Лидванский И. М. (завод "Серп и молот")

В 1907 - 08 гг. мы бастовали на экономической почве, в 1911 г. провели первомайскую забастовку и в 1912 г. однодневную забастовку протеста против ленского расстрела. Потом я был выслан за революционную работу и жил в Торжке, Тверской губ. В Москву вернулся в 1914 г. и поступил снова на завод Гужона. Но тут скоро началась мобилизация; меня взяли, и я поехал на фронт. Раньше в солдатах я не служил и как ратник ополчения второго разряда попал в 445-ю Московскую дружину. Потом меня послали в Варшаву. Я участвовал почти во всех боях.

Там была ремонтная оружейная мастерская. Мне хотелось уйти подальше от фронта - я зашел в мастерскую и просил, чтобы меня приняли на работу. Меня сразу же зачислили и обещали вызвать из части. Я уехал на фронт, а потом в часть пришли бумажки, и меня отправили в оружейную мастерскую. В мастерской я пробыл два с половиной года. Когда на Варшаву стали наступать немцы, мы переехали в Минск, потом - в Вязьму, потом - в Гомель. Так мы все время отступали с мастерской, ибо это была тыловая мастерская. Народ здесь подобрался подходящий: московские и ленинградские рабочие, понюхавшие политического пороху. Обыкновенно после боев привозили для починки пулеметы, бомбометное и другое оружие вагонами, но приезжали с оружием и отдельные солдаты. Бывало так, приезжает с фронта солдат с пулеметами, а ему хочется съездить в другой город, к семейству. Он оставляет пулеметы в мастерской, мы задерживаем ремонт на три-четыре дня, а он едет в это время на родину. Попал к нам однажды хороший парень. Съездил он таким манером в Петроград, возвращается и говорит, что в Петрограде неспокойно, того и гляди вспышка. За ним приезжает второй из Москвы, рассказывает то же самое. Мы, московские рабочие, знающие, думаем: не пора ли и нам начинать. В Гомеле кроме оружейной мастерской была еще автомобильная мастерская западного фронта. Там тоже были такие рабочие, как и мы. Связались мы с автомобильной мастерской, иногда собирались в лесочке. Тогда я поставил вопрос о создании комитета. Был создан комитет с с. -д. большинством, но в комиссию входили и эсеры, как, например, один прапорщик-эсер, служивший в канцелярии. Полиция разнюхала и на следующий день арестовала и посадила нас в гомельскую тюрьму. Нам грозила участь тридцати казаков, которые за месяц до нашего ареста взбунтовались в Гомеле и были расстреляны. Отмечу, что после революции мы раскопали их трупы - они так и были зарыты в цепях - и устроили им торжественные похороны.

Между тем события в Ленинграде развертывались. Весть о начавшейся революции докатилась до Гомеля. Наши ребята из оружейной и автомобильной мастерских подступили с пулеметами к мосту и предъявили коменданту города требование сдаться. Комендант тоже выступил с вооруженной силой, но все-таки договорились мирным путем, обошлось без кровопролития. Требование коменданту было предъявлено тогда, когда мы сидели в тюрьме. Автомобильная и оружейная мастерские и взбудоражились, главным образом, потому, что арестовали своих ребят. Они хотели нас скорее выручить потому, что, зная про случай с казаками, боялись за нашу участь.

Некоторые из нас, работавшие в мастерских, были потом выбраны в члены совета солдатских депутатов, но вскоре после начала революции я снова возвратился в Москву. Гужон вытребовал меня через военно-промышленный комитет.

Сизов Е. П. (Трехгорная м-ра)

Во время войны работал я на Трехгорке складальщиком. Сверхурочные - часовые - были у нас обязательные. Перед концом работы приходит, бывало, старший и говорит: "Сегодня оставаться". Уж знаешь, что это такое. "Часовые" работали иногда с четырех утра до половины восьмого вечера. Если десяточек кусочков схоронишь, то пораньше уйдешь. Частенько мы это делали: спрячешь сначала несколько кусков, а потом даешь их как отработанные за время часовых. Платили за сверхурочные, не помню сколько. Вместе с часовыми заработок был рублей сорок пять.

В 1915 г. находились уже рабочие, которые кричали: "Зачем нам война?" В это время многих зачисляли работать на оборону. В этом деле, кого взять на фронт, кого оставить работать на оборону, главную роль играл заведующий. Ему понравился - значит, будешь работать на оборону. В 1916 г. у нас стали появляться дезертиры. Смотришь, взяли таких-то на войну, а на фронт не едут, дезертирничают. Где-то документы такие получили, к ним не подкопаешься. Что ни день, с продовольствием становилось все хуже и хуже. Был я тогда молод. Политикой не интересовался. Вот насчет надбавки, это мое дело. В политике нужны люди поголовастей, и я в политику втянулся только в 1917 г. Тогда я был красногвардейцем и участвовал в Октябрьских событиях.

Афанасьев П. И. (Трехгорная м-ра)

До 1913 г. я работал на Трехгорной м-ре ткачем. Потом захотелось мне перейти в механическое отделение, но меня туда не поставили, и я уехал на родину. Здесь при ст. Воскресенск поступил моторщиком на ново-цементный завод на 30 руб. в месяц и 12 час. работы в день. Завод был построен немцами. Объявили войну, и на заводе началось сокращение. Я опять приехал в Москву к Прохорову и поступил в конце 1914 г. или в начале 1915 г. в механическую, в электроотдел моторщиком. В 1915 и 1916 гг. на фабрике рабочие читали газеты, обсуждали разные вопросы, о" войне, следили за Государственной думой, много спорили в уборных. В то время на фабрике были и темные рабочие, которые симпатизировали Пуришкевичу. Их больше было в красильной, немного в ткацкой. Такие рабочие при приезде царя отбирались в "почетные" на помощь полиции, держали цепь.

В 1915 г. была забастовка. Долго о ней сговаривались. Тяжело стало жить: война, дороговизна. С нашей стороны принимались все меры, чтобы возбудить недовольство против царского строя и войны.

Забастовка длилась дней пять-шесть. Бастовала вся фабрика; дело было зимой. Требования: прибавить жалованье на дороговизну и о внутренних распорядках. Сверхурочные оплачивали в полуторном размере. Нежелавших работать сверхурочно - заставляли. Механический отдел не вылезал из сверхурочных.

В 1916 г. рабочие откровеннее стали высказываться против войны. Патриотическое настроение было у немногих. В массе рабочих были только слезы.

Шовинистический плакат, изображающий "геройские подвиги" Козьмы Крючкова

В начале 1917 г. настроение в Москве " и на Прохоровне было тревожное. В связи с разговорами о Думе и Григории Распутине самодержавие теряло какую бы то ни было поддержку. Стали открыто и не боясь говорить: "Долой войну, долой самодержавие".

Мартынов Ф. Я. (Трехгорная м-ра)

До войны мне приходилось читать нелегальную литературу, читал листовки, газету "Правду". В "Правде", помню, были большие экономические статьи, в отношении зарплаты, социального страхования. Знал я только различие между эсерами и эсдеками, но относительно разделения на большевиков и меньшевиков не знал. Наш цех - ситценабивной, был самым революционным. Никто у нас больше 80 - 90 коп. в день не получал.

В 1915 г. я был мобилизован. Нужно сказать, что я до того от отца ушел. Отец сильно выпивал, а я здорово работал, и вообще жить было тяжело. Вот раз отец стал придираться, что я безбожный. Я обедал, он подходит к столу. "Ты, - говорит, - Дарвина читаешь, а в бога не веришь, я бы тебе есть и не дал" и сбросил чашку с кашею на пол. Я обозлился - у нас в углу стояли иконы, я взял локтем по лампадке с иконами и двинул. После этого стал жить самостоятельно в артели. Была у нас своя библиотека, я много из нее брал научных книжек.

После мобилизации отправили нас в Калугу. Наши московские новобранцы три дня пропивали свою "волю", перебили всех городовых и офицеров. Но скоро это непокорное войско взяли в работу. Сначала превратили их в солдат, обстригли наголо, надели длинные шинели и громадные сапоги, потом пошло: "в морду", винтовка, матерная брань - нам стало очень худо. Начал наш молодняк думать, как бы улучшить свое положение; ждали, как бы поскорее их отправили на фронт. Более непокорные стали дезертировать. Я тоже порешил, что не стоит мне защищать царя и отечество, и удрал в Белокаменную. Но без документов трудно было. Я нарвался на патруль "крестиков". Это были старые солдаты, которых взяли специально для того, чтобы ловить дезертиров; у них были крестики с надписью: "За веру, царя и отечество". Меня отправили под конвоем в батальон. Нужно сказать что за массовые побеги многих судили военным судом, присуждали к каторжным работам; меня тоже судили, и я был отправлен с маршевой ротой на фронт. Уже в дороге на ст. Великие Луки у нас в эшелоне произошел бунт. Предводителем этого бунта был Зубченко. Ночью, часа в три, нас стали будить обедать. Нужно сказать, что каждый был сыт, так как были еще пока деньги. Началось недовольство, почему заставляют обедать ночью. Тогда взводные стали будить насильно. Зубченко стал кричать, чтобы не ходили. "Это безобразие, издевательство, ночью будить на обед" и т. д.; мы заявили, что есть не хотим, и пошли обратно в вагон.

Вдруг ворвался начальник эшелона капитан Булат в вагон, где был Зубченко, вытащил его и начал избивать. Весь эшелон загудел: "Выручай, ребята, выручай!". Но капитан Булат сделал несколько выстрелов, и никто уже не осмелился выйти из вагона. Дальше мы ехали уже без Зубченко, он был арестован, и потом говорили, что его не то расстреляли, не то сослали на каторгу.

Наконец, наш эшелон прибыл в Двинск. Здесь нас всех выстроили и стали осматривать. Нужно сказать, что в пути, пока мы ехали, многие из нас продавали белье и даже продавали палатки, и вот у кого не было палаток, или белья, того приказывали пороть. Приехали на фронт, и сразу началось опять "в морду", нагайки и т. д.; некоторые пытались бежать, но там уже было труднее, и каждый думал: скорей бы ранили, лишь бы попасть в тыл, так как приходилось очень туго от офицерства. Нас, москвичей, разбросали по разным полкам и отправили на фронт. Через некоторое время меня как самого грамотного из всей роты (наш фельдфебель был совсем неграмотный, даже не умел подписываться) отправили на курсы военных фельдшеров в Двинскую крепость. Здесь нас было всего шестнадцать чел. со всех полков, причем все были больше рабочие: питерские, из Москвы, Одессы и других центральных городов. Ребята все были развитые и даже революционные. Проучились мы шесть месяцев, и нас опять разослали ротными фельдшерами. Я за время пребывания в лазарете отвык от солдатчины и, так сказать, рассолдатчился. Даже забыл называть "ваше благородие", "так точно" и т. д. И вот однажды, помню, капитан Адельсон, когда я готовил материал для перевязки, приходит испрашивает: "Капитан (такой-то) - старший доктор - тут?", а я ему говорю: "Нет, наверно, скоро будет". А он мне как даст пощечину. Я опять ему говорю: "Скоро будет", а он мне опять пощечину. "Ты, - говорит, - забыл, сукин сын", а я действительно совсем забыл, что нужно отвечать "так точно", "никак нет".

Я все время хотел бежать, так как я был всегда против войны. Наши ученики в своем большинстве тоже были против войны и старались как бы уйти с фронта и найти хотя бы выход в фельдшерской работе. Мы там свободно говорили о войне, и у нас у всех было пораженческое настроение. Однажды приехали казаки в крепость. Пошел сильный дождь с градом, град был очень, крупный - с куриное яйцо. Двое казаков стояли и поили лошадей и говорили: "Вот немцу бы по затылку этим градом, тогда и война бы кончилась". Я возьми да и прибавь: "Да и нашим офицерам". Меня схватили и посадили в крепость, спрашивали, что я говорил против офицеров. Я заявил, что ничего не говорил, и меня выпустили, да за меня старший врач еще заступился, так как я очень хорошо учился. Потом все стали осторожнее, боялись говорить, в это время на фронтах товарищи стали опрокидывать кухни, было недовольство тем, что кормят плохо и т. д. Отношение к войне было, конечно, отрицательное, а я вообще был против того, чтобы служить.

Так что во время войны я был определенно пораженцем, однажды даже во время гулянья за то, что я говорил против войны, меня избили. Я радовался, когда наши терпели поражения, так как думал, что скорее будет революция. Из запасных батальонов я бежал раз шесть. В запасных батальонах обыкновенно обучали 2 - 3 месяца и затем отправляли на фронт. Меня судили в военном суде, я стоял часто под винтовкой, сидел на гауптвахте и т. д. Один раз я ударил старшего, но хорошо, что у меня были деньги, я ему дал рубля два, и он никому не сказал.

Однажды вместо говядины нам в полк: привезли тухлых зайцев. Полк взбунтовался и разбил гранатами кухню с этими зайцами. Господа офицеры, видя, что во всех этих волнениях главную роль играют городские фабричные рабочие, задумали избавиться от них и издали приказ: "Все, кто раньше работал на фабриках и заводах, должны заявить об этом, так как они будут отправлены в тыл на работу в военную промышленность". Но на эту удочку мало кто поддался.

А потом пришла революция.

Грибов Ф. (зав. б. Бромлей)

Во время войны я работал на заводе Бромлей на самом крупном строительном станке. У нас часто бывали протесты по разным случаям и однодневные забастовки. Такие выступления заводской администрации не нравились, тем более, что завод Бромлей вырабатывал массу станков для точки снарядов. На завод обращало внимание и градоначальство. Незадолго до Февральской революции директор завода вызвал нас, восемнадцать человек, к себе (мы были у него все на учете) и сказал: "Меня сейчас вызывал к себе градоначальник и сказал: "Я у тебя арестую всех зачинщиков, которые будоражат рабочих, заставляя их делать протесты и однодневные забастовки; этим они вредят государству, срывая заготовку снарядов для войны". Я, - заявил нам директор, - дал слово, что поговорю с вами, и сказал, что уверен в том, что вы, как люди, сознающие положение государства, в дальнейшем удержите всех рабочих от выступлений. Поскольку я поручился, то я прошу от вас честного слова, что вы не будете выступать. Я знаю, что вся сила в вас, и от вас прошу я слова воздержаться. Ответ градоначальнику я должен сдать к трем часам дня. Если же я к этому времени не дам ответа, то, несмотря на то, что я вас и отстаиваю, вас могут арестовать, поскольку списки на вас в градоначальстве откуда-то имеются". На эти слова я сказал, что запугать нас арестом нельзя, мы ареста не боимся, честного же слова, я полагаю, мы не дадим, поскольку не имеем на это абсолютно никакого права. Да если бы мы и дали слово, что не будем бастовать, то ведь бывает волна, которая захлестывает и смывает все на своем пути. То же говорил и Григорьев, Усачев, Тихомиров и другие, и мы дать какое-либо слово отказались. Конечно, арестовать нас - не арестовали, зная, что это пахнет остановкой завода. В эта же время у нас на заводе успешно проводился сбор в пользу арестованных с. -д. б. депутатов 4 Государственной думы, раздавались при этом открытки, где они сняты в тюремной одежде.

В конце февраля мы ставили в учительском доме спектакль, ставили силами своей культкомиссии. Билеты были все распроданы еще заранее, но градоначальник Тимофеев мне как ответственному распорядителю долго не давал разрешения на псстановку и на печатание афиш. Но все же разрешение я получил, и спектакль был поставлен. Если бы кто мог думать, что наш спектакль, будет предвестником революции, то нас. не только арестовали, но и повесили бы.. Спектакль был сборный, ставилось: "Сцена у фонтана" из "Бориса Годунова", "Буревестник" и главное "Красный цветок". В этом "Красном цветке", когда сумасшедший бежит из больницы, у него в петлице красный цветок, а он, взяв его в руки, говорит: "Это не цветок, а красное знамя, которое я держу в своих руках, оно разовьется по всему миру, все люди пойдут за этим красным знаменем" (играл роль сумасшедшего Григорьев). После этого продолжать было невозможно, поскольку, с одной стороны, помощник пристава велел мне прекратить постановку, а с другой - все рабочие, присутствовавшие на спектакле, стали так бурно аплодировать, что абсолютно ничего нельзя было больше расслышать. Эта постановка была 26 февраля, т. е. накануне революции.

Крупин В. А. (Трехгорная м-ра)

За участие в событиях 1905 г. (был дружинником) и за революционную работу после 1905 г. я несколько лет просидел в Таганской и Бутырской тюрьмах, затем в 1910 г. был сослан на поселение в Амурский край. С 1914 г. стал жить вольнопоселенцем в Иркутске, а потом вернулся в Москву - на родину. Здесь я был мобилизован и направлен сначала в 1-й гренадерский полк. Потом в Екатерининский. При мобилизации я встретился с нашими товарищами Новиковым, Смирновым и другими, - они были в Перновском полку. С ними в ссылке я участвовал в организации побега Фрунзе.

Нас отправили в деревню Лода на австрийском фронте. Тут я встретился с бывшим фельдшером с мамонтовской фабрики Сергеевым, эсдеком с 1905 года. Благодаря ему я узнал о существовании военной подпольной организации. Это было в начале 1915 г. Сергеев нам предложил перейти в дезертирство. Мы (я, Новиков, Семенов из печатного отделения) вели агитацию против войны, переходили из полка в полк. Я полагаю, что эта организация была социал-демократическая.

Мы стояли в деревне Оршанке. Было объявлено наступление. Сергеев получил предложение из подпольной организации сагитировать солдат, чтобы они не шли в бой. Мы распропагандировали почти целую роту и 150 человек увели в лес. За это нас велели арестовать и предать полевому суду.

Мы перешли в Киевский полк, по дороге я был ранен в руку, и меня отправили в Люблино, а потом в Москву. Старший брат взял меня к себе на квартиру. Тут я встретился с товарищами по 1905 году. В то время фабрика перешла на оборону, работали хаки и снаряды.

Меньшевистская предательская партия была на стороне фабрикантов и помещиков, тормозила революционную работу на фабрике. Мне вспоминался часто Фрунзе. Иногда приходила мысль спросить у него, что делают враги-предатели меньшевики, но мы потеряли его из виду.

По выздоровлении я был переправлен в запасный полк, а оттуда, после новой болезни, пошел в 265 Вышневолоцкий полк. Там был Новиков, он сказал, что подпольная военная организация под руководством Фрунзе дала задание агитировать против войны. Мы перебрались в Ростовский полк. Тут мы узнали, что ребята нехотя идут на войну. Они были сознательными, вели с ними беседы против войны, они сознавали общее положение. Мы им раздавали листовки, и они их распространяли.

Я заболел брюшным тифом, меня переправили в город Луцк, потом в Седлец, в Холм и Брест-Литовск. Когда поправился, меня перевели в обоз в деревню Большая Лужайка. За это время я потерял все связи, но тут опять встретился с Сергеевым, который сказал, что Новиков находится в X армии, что подпольная организация находится в Минске под руководством Фрунзе.

Я распространял литературу среди обозных. Нас послали ближе к позициям. Тут мы распространяли листовки, переведенные на немецкий язык, среди австрийцев и немцев.

Мы присоединились к Перновскому полку. Нам грозила опасность, но мы не падали духом, переходили из одного полка в другой.

Наши части перешли в наступление; я был ранен в живот и контужен в шею. Меня отправили в лазарет на станцию Замеря, верстах в 15 от Барановичей; через полтора месяца меня отправили в слабосильную команду в деревню Залесье Виленского уезда. Здесь я проработал два месяца. Хорошая была работа в тылу: ребята были против войны, из Москвы приходили сведения о брожении среди рабочих. Я заболел цынгой и был отправлен в Москву.

Потом я перевелся в 265 Вышневолоцкий полк. Здесь под страхом смерти распространял листовки, которые шли непосредственно от Фрунзе. Организатором революционного штаба был врач Чулков. Мы охраняли штаб, как зеницу ока. Чулков послал меня и Ефимова А. Е. ближе к окопам с агитацией против войны, тут было открытое братание, подпольная организация делала свое дело.

В январе 1917 года я заболел дезинтерией снова, и меня отправили в Гомель; здесь также даже сестра и врачи открыто были против войны. Весь февраль я был болен. Пришли вести, что что-то неладно, я понял, что надвигается революция. Но Меня скоро эвакуировали в Москву, и я переворот пережил там.

Демина А. О. (Трехгорная м-ра)

Работала я в Трехгорной м-ре с 1904 г. В 1905 г. была я в летучем санитарном отряде и, как могла, помогала товарищам, участвовавшим в декабрьском вооруженном восстании. Но в партии я не была и в партиях не разбиралась. Была неграмотная, но на массовки ходила и после 1905 г. Началась война. Забрали обоих моих братьев. И я частенько плакала с теми женщинами, у которых забрали или мужа, или брата, или кого другого из близких. Слез вообще много было тогда. Было как-то жалко тот народ, что на войне. В это время не было уже революционных кружков. Все как-то растерялось. Кто ушел, кого забрали на войну... Во время войны были митинги на пункте, где парк, за Пресненской заставой, но я об этом мало помню.

Зенкевич С. Я. (Трехгорная м-ра)

На старой Прохоровке я работал давно: пережил на ней 1905 г. После 1905 г. политическая работа здесь не прекращалась, были маевки в 1908, в 1910, в 1912 и в 1914 гг. Когда в июле 1914 г. была объявлена война, у нас шла забастовка, четырехдневная, итальянская, за прибавку жалованья, сокращение рабочего дня, требовали награды за целый месяц; у нас было выставлено 15 - 16 пунктов. Пробастовали два дня, была объявлена война; мы продолжали бастовать, и когда начали вызывать мобилизованных, мы все еще бастовали. Но мобилизация все-таки сорвала забастовку, забастовка ликвидировалась сама собой. Жалованья прибавили приблизительно пятачек на рубль. Мобилизации проходили тихо, смирно, а мы ждали другого. Мы ожидали, если начнется война, будет очень сильное движение, я в это время уже сочувствовал большевикам; мы с т. Емельяновым в это время добывали литературу и читали на молебнах, которые Прохоров устраивал в августе каждый год.

Мы всегда затевали разговоры о наградных и почти каждый год добивались их.

Новиков П. И. (Трехгорная м-ра)

На Трехгорной мануфактуре я работал ткачем с 1911 г. С самого начала войны меня призвали в армию, и я служил в 11 гренадерском Самогитском полку. 18 июля 1914 г. я был отправлен на фронт под Люблин. Пробыв 17 дней в одном из боев, я был 17 августа под Туробиным ранен в правую ногу в ступню навылет. Меня оттуда отправили в Москву. Пробыл здесь месяца четыре, потом нас отправили вторично на пополнение. Когда я приехал в Радом, то не пошел на позиции, потому что видел, что там толку мало, голову положишь ни за что. Я держал план, как бы мне оттуда вернуться обратно в Москву. Мой брат родной служил в 11 Псковском полку на австрийском фронте под Киевом. Я это знал. Я надписал себе на погонах "11 Псковский полк" и, как отставший от полка, поехал на Ковель. Приехал на Здолбуново. Это конечная станция военной зоны, где уже прорваться на Москву трудно. Мы, из числа пяти человек, купили косынки, бинты и "сделались" ранеными. Я себе забинтовал левую руку, подвязал косынкой, посыпал йодоформом, чтобы запах был. Сидим на станции, дожидаемся поезда на Киев. К нам подходят сестры милосердия, спрашивают: "Вы отставшие раненые? Сейчас поезд подходит, садитесь в вагон и поедете на Киев". Посадили нас в вагон. Угощали печеными яблоками, как раненых. В Киеве нас встречают санитары. "Вы отставшие раненые? Идите в лазарет на перевязку". Идти в лазарет было, конечно, опасно. Я ответил: "Там еще есть некоторые, идите туда встречать". Когда я увидел, что санитар порядочно далеко отошел от меня, я снял повязку, сунул в карман и пошел в Киев. То же сделали и другие. Теперь от Киева нужно было пробраться на Москву. Пробыв дня три в Киеве, я послал письмо с красным крестом на конверте жене и написал, что я, может быть, приеду в слабосильную команду в Москву. Сделал я это потому, чтобы контора спален знала, что будто бы я на самом деле приеду больным.

Три дня спустя пошли на станцию в 12 верстах за Киевом. В Киеве садиться было опасно, так как могли подцепить. Мы пришли к станции ночью и боялись подходить. Кинули жребий, кому итти на разведку, нет ли там жандармов. Досталось одному, который пошел, разведал и сказал, что там много солдат и спокойно можно садиться. Мы немного погодя сели на поезд и поехали в Москву. Дорогой пошел ревизор, стал проверять документы, и оказалось, что таких раненых, как мы, два полных вагона. Подъезжаем мы к Брянску. Он запер вагоны на ключ, и нам видно было в окно, как он стал разговаривать с комендантом станции, предлагая ему отправить вагоны обратно. Комендант отказался. "Их тут много каждый день, не поспеваешь порционные выдавать - они опять назад едут". Тогда наш вагон отперли, и мы поехали свободно на Москву. Здесь пробыл я месяцев семь, но увидел, что жить так все время не удастся, можно попасться. Тогда я пошел к этапному коменданту в Крутицкие казармы. Там пришлось сознаться, другого выхода не было, потому что документов у меня не было никаких. Меня и других отправили опять на фронт. Мы отправились в штаб гренадерского корпуса на позиции. Нас было 290 человек. В штабе корпуса нас построили, вышел капитан, который начал ходить по порядку и спрашивать: "Ты с какого года"? Другому: "Выйди вперед". Ко мне подходит: "С какого года?" - Я говорю: "С 1907". -"Женат?" - "Женат". - "А дети есть?" - Я говорю, что двое. - "Выйди вперед". И так он отобрал из нас 30 человек. "Вы, - говорит, - пойдете в транспорт гренадерского корпуса и будете ездить на козлах в транспорте, а вы поедете на позиции, говорит остальным, - кресты получать".

Пришел я в транспорт, дали мне лошадей. Тут началось отступление на 500 верст, когда немцы нас погнали. А потом мы остановились в местечке Песочном и здесь стояли год-полтора на одном месте.

Когда объявили эту войну, у меня не было патриотического настроения. Я с самого начала разбирался в этом вопросе. Я смотрел на тех, которые шли "верою и правдою" защищать батюшку царя, и им не верил. Я все старался, как бы мимо махнуть, а чтобы "верою и правдою" голову сложить - нет уж, спасибо! Я не хотел войны, я ее ненавидел.






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)