ЦИФРОВАЯ БИБЛИОТЕКА УКРАИНЫ | ELIB.ORG.UA


(мы переехали!) Ukrainian flag (little) ELIBRARY.COM.UA - Украинская библиотека №1

Из истории гражданской войны. КРАСНЫМ ЛАГЕРЕМ В ГЕРМАНИИ

АвторДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 01 декабря 2013
АвторОПУБЛИКОВАЛ: Администратор
АвторРУБРИКА:




У ВИСЛЫ

... Вот и река Висла. Перед нами в туманной мгле раскинулась, как гордая красавица, широкая голубая Висла - последняя преграда к столице панской Польши. Нам приказано форсировать многоводную глубокую реку и захватить столицу Пилсудского - Варшаву. Для этой цели уставшая Красная армия (III, IV, XV и XVI армии и мозырская группа), оторванная от тылов, с небольшими кадрами и почти без огнеприпасов, подошла к Висле и раскинулась тонкой ниткой вдоль реки на огромном фронте... Но польские армии, быстро отходя к Висле, при помощи империалистов, под непосредственным руководством французских генералов и инженер в, успели пополниться и сгруппироваться в трех укрепленных районах: армия ген. Галлера занимала "район Новогеоргиевской крепости, армия ген. Желиговского - варшавский укрепленный тет-де-пон, а сильная ударная группа Пилсудского уже сосредоточилась в районе Люблина, на реке Вепрж. С 13 августа 1920 г. на берегах голубой Вислы началось упорнейшее сражение. Красная армия старалась форсировать Вислу и захватить Варшаву.

По совету французского ген. Вейганда (б. начштаба Фоша) Пилсудский решил обрушиться на слабый левый фланг красного западного фронта и, поднявшись к северу, прижать красные армии к германской границе. Он так и поступил, и на этот раз ему повезло. В то время, как 3-й конный корпус, находясь в Данцигском коридоре, вел ожесточенные бои за укрепленные города Влоцлавск и Плоцк, сорокатысячная ударная группа Пилсудского напала на слабую мозырскую группу т. Хвейсина, рассеяла ее и вышла в тыл XVI армии, остатки которой успели прорваться к востоку... В свою очередь армия Желиговского, отбросив части III армии на восток, быстро поднялась к северу, к германской границе, куда днем раньше, разбив XV армию, направилась 5-я польская армия. Вся IV" армия оказалась изолированной в Данцигском коридоре.

НА ГРАНИЦЕ

... Измученные и голодные остатки, доблестного 3-го конного корпуса, после пятидневных упорных боев и прорывов через стены 1-й, 3-й 4-й и 5-й польских армий, вечером 25 августа 1920 г. собрались на небольшой полянке под г. Кольно у самой германской границы. В последний раз оставшиеся в живых командиры, комиссары и красноармейцы хотели вместе обсудить, нет ли еще другого выхода из создавшегося положения, кроме перехода германской границы.

Выхода не было...

С одной стороны перед нами была пограничная канава, за ней нейтральная буржуазная Германия; с другой - сильная польская армия, 14-я и 15-я познанские пехотные дивизии, на которые мы несколько раз отчаянно бросались с голыми шашками, но отбросить их не смогли.

Двинуться вновь вперед было бы напрасной жертвой, а обойти противника было невозможно, так как с юга и с тыла все сильнее и сильнее напирала польская пехота и конница.

А там, влево, за канавой, уже на германской территории стояла пограничная стража. Товарищи, знающие немецкий язык, вступили с ней в разговор; от нее мы узнали, что вся IV и часть XV армий, около 80 тыс. чел., уже давно интернировались.

Назойливый вопрос, как быть, что делать, сверлил мозг. Нет огнеприпасов, нет снарядов, нет хлеба для людей и корма для измученных беспрерывными походами коней.

Нет также и связи с частями Красной армии. Наше радио всю ночь посылало в пространство вызовы, но ответа ниоткуда не получало.

Ночь быстро наступала. Тяжелые снаряды противника все чаще и чаще гвоздили узкую поляну. Вот пулеметы противника с ближайшей горки справа начали косить наши ряды. Стонут раненые. Наши ряды редеют.

Мы все еще совещаемся и не можем примириться с мыслью о необходимости перейти эту проклятую черную канаву. Но вот кончилось историческое памятное совещание у самой границы двух буржуазных государств - Польши и Германии. Слышна в темноте последняя команда комкора:

- Сжечь радио и оперативные документы!..

На рассвете 26 августа 1920 г., с тяжелым сердцем, многие со слезами на глазах, но организованно, с развернутыми знаменами, с "Интернационалом", под убийственным огнем тяжелой артиллерии противника, мы перешли границу, уведя с собой в Германию 600 раненых красноармейцев, 2.000 пленных и 11 польских орудий... Гроза польской армии, боевой авангард красного западного фронта, 3-й конный корпус, перестал существовать...

Сердце сжималось от тоски и боли. Несколько раз останавливались. Тянуло на восток, к Советской России. Единственное, что несколько успокаивало, - это сознание, что мы, нанеся колоссальный урон ненавистной панской армии, без огнеприпасов, без хлеба разбитые, но не побежденные, все же сумели интернироваться и не попасть в руки разъяренного врага.

Организованный переход границы совершился почти на глазах польских и французских офицеров.

"В момент, когда сильные польские клещи готовились сомкнуться у самой границы, вдруг раздались аккорды воинственной музыки, - это последние казаки, при звуках боевых труб, переходили прусскую границу..."1 , пишет один французский автор.

"В ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ СТРАНЕ"

По международному праву правительство нейтральной страны обязано любезно принять интернированных, кормить их за счет той страны, к которой принадлежат интернированные, не издеваться над ними и не притеснять их за политические убеждения...

Однако льготные законы у буржуазии пишутся не для рабочих и крестьян, а тем более большевиков. Германское правительство смотрело на нас как на самых злейших врагов. Поэтому с первого же дня перехода Красной армией границы нас окружили колючей проволокой и непроницаемой стеной рейхсвера. Нас заставляли голодать. Держали изолированно, как больных чумой; запретили ходить по городу, разговаривать с кем бы то ни было. Тяжело, очень тяжело было переносить такую ужасную неволю, однако мы тут же реально почувствовали, что в лице германских рабочих мы имеем беззаветных защитников и верных друзей.

НАШИ МЫТАРСТВА

Первый лагерь, куда нас послали, был провинциальный небольшой город Арис, в ротором уже находилось до 40.000 интернированных красноармейцев и до 5.000 интернированных поляков.

По прибытии в Арис глазам нашим представилась ужасная картина. Ла-


--------------------------------------------------------------------------------

1 "Revue Militaire Franсaise", 1922 г., N 8 и 9, статья F. Feori "Варшавское сражение".

--------------------------------------------------------------------------------

герь, рассчитанный на 5.000 чел., конечно, не мог вместить в десять раз большее число людей, а жить у обывателей нам не разрешали, поэтому в холодную осеннюю пору красноармейцев заставляли небольшими командами валяться в грязи под открытым небом. Арис превратился в огромный цыганский табор, где люди разместились, кто как мог. По ночам кругом горели костры, вокруг которых на сырой земле валялись красноармейцы, кони, повозки, имущество... К нашему несчастью, в эти дни беспрерывно шли осенние дожди, а по ночам дул холодный ветер. Везде была грязь, лужи и нечистоты. Германское командование не могло, или просто не хотело, наладить продовольственный вопрос. Первые четыре дня интернированным не давали есть. Голодные красноармейцы начали поедать лошадей. От грязи и голода начались инфекционные болезни: тиф, дизентерия, цынга и пр. Дисциплина в смешанных частях пала. Немецкие власти все это видели, знали, но молчаливо содействовали этому, имея, конечно, свои соображения как экономического, так и политического порядка. Дальше так продолжаться не могло. 28 августа по инициативе штаба корпуса было созвано общее собрание всего комполитсостава лагеря, где был избран" начальник гарнизона (комкор 3) и семь комендантов лагеря (семь комдивов). Штаб 3-го конного корпуса превратился в "штаб интернированных войск Красной армии". Началась кипучая работа, упорнейшая борьба против начавшегося разложения.

Высшее немецкое командование вынуждено было признать все распоряжения и приказы штаба лагеря, очевидно боясь возмущения и без того озлобленных красноармейцев, которые не раз угрожали поголовным бегством и пожарами, в случае непризнания нашего штаба как организованного органа всей интернированной Красной армии.

Через неделю внутренний порядок лагеря был восстановлен, питание налажено, и все органы Красной армии восстановлены.

Но новая неожиданная беда вновь всколыхнула наш лагерь.

При содействии германского командования к нам в лагерь стали приходить целые стаи агентов Врангеля и Антанты. Они наводняли наши бараки прокламациями и белогвардейскими газетами. Пользуясь нашим тяжелым положением и обещая золотые горы, они хотели вербовать добровольческие отряды для отправки в Крым к Врангелю.

Но увы! Они ушли с пустыми руками... Только четверо или пять человек из комсостава Красной армии (все бывшие царские офицеры) осмелились одеть погоны и ругать советскую власть.

Вскоре меня пришли "навестить" представители бывших "союзников" - английский, французский и американский генералы, но ушли, осрамившись, освистанные, под общий смех красноармейцев корпуса.

Бедным белогвардейцам не повезло даже в германском лагере. В эти тяжелые дни, когда кругом было много испытаний и соблазнов, наши красноармейцы, хотя и голодные и оборванные, вели себя сознательно выше всякой похвалы. И в эти тяжелые дни, когда кругом нас шлялись многочисленные агенты Антанты и Врангеля, была послана телеграмма-клятва в Москву т. Ленину о том, что "мы на чужбине остались и останемся Красной армией - авангардом мировой пролетарской революции..."

Мало-помалу жизнь в лагере стала налаживаться. Все чаще и чаще приходили германские рабочие, которые приносили фрукты, продовольствие и самое дорогое для нас - русские советские газеты и брошюры.

Продолжалось это недолго. После организации штаба лагеря нам удалось добиться разрешения свободного выхода интернированных небольшими группами в г. Арис.

Однажды по приказу командующего войсками Восточной Пруссии ген. Эрхардта весь высший комполитсостав был собран во дворе его штаба. Когда мы собрались, нас, командиров, обманным путем отделили от военкомов. В то время, когда мы вели переговоры с ген. Эрхардтом, наших военкомов собрали на другой двор и оттуда, насильно посадив в закрытые автобусы, увезли в лагерь Кроссен.

Наш лагерь был окружен усиленным нарядом рейхсвера и полиции. Было" объявлено военное положение, на всех выходах и перекрестках лагерных дорог были поставлены пулеметы. В тот же день штаб лагеря подвергся внезапному обыску. Уже стемнело, когда барак, в котором находился штаб корпуса, вдруг был окружен немецкими солдатами в стальных шлемах и в полном боевом вооружении. При попытке кого-либо выйти из комнаты в коридор или: во двор немецкие часовые направляли в грудь штыки с грозным окликом "halt!" (стой).

Когда обыск комнаты окончился безрезультатно и офицер направился к "больной" жене, я громко и энергично" стал протестовать против бестактного намерения офицера. Германский лейтенант, очевидно, был ошарашен моим грозным видом, окликом, а главное - удостоверением личности, которое я упорно совал ему в глаза. Бегло прочитав мое удостоверение, он сразу переменил тон, отдал соответствующий поклон и, назвав меня "господином генералом", просил разрешения удалиться. Я, едва сдерживая смех, кивнул головой, дав знать, что мол "можете убираться".

За время моего пребывания в Германии немецкие офицеры облекли меня титулом: "господин генерал Гай". Несмотря на мои неоднократные попытки разъяснить, что у нас в Красной армии нет чинов, они никак не могли согласиться со мной, что можно занимать должность командира корпуса, не будучи "господином генералом". Высшее немецкое командование снабдило даже меня соответствующим удостоверением личности: "Дано сие господину генералу Гай в том, что он действительно является командиром 3-го русского кавалерийского корпуса..."

Эта бумажка впоследствии не раз спасала меня в Германии от массы неприятностей и иногда выводила из затруднительного положения. Благодаря ей я ускользнул от опасности и на этот раз. Через тонкую перегородку барака слышно было, как немецкие солдаты и офицеры по очереди входили в комнаты сотрудников, производили обыск, выкликали фамилию того или иного партийца, которых после тщательного личного обыска выводили из барака. На следующее утро я узнал, что подобные обыски и аресты были произведены во всех бараках комполитсостава. В эту ночь вновь арестовали и изъяли из наших рядов несколько десятков партийцев и комиссаров.

В ГЛУБЬ ГЕРМАНИИ

Через три недели нас решили перебросить во внутренние лагери Центральной Германии.

Переброска предполагалась по железной дороге через Данцигский коридор, но вследствие нашего протеста и нежелания ехать через польскую территорию было решено части 3-го конного корпуса отправить морем, через порты Кенигсберг, Штеттин, а остальные части через Данцигский коридор. Когда командующий войсками Восточной Пруссии генерал Эрхардт сообщил мне о предстоящей переброске интернированных, я настоятельно просил его дать разрешение штабу лагеря составлять списки эшелонов и устанавливать очередность отправки.

Мы хотели отправлять эшелоны интернированных войск, отнюдь не нарушая их организационной целости, и по возможности разместить их компактно.

От командования удалось получить разрешение. Три дня в штабе кипела работа по составлению списков частей так, чтобы организованно разместить каждую дивизию в одном или двух лагерях, вместе со штабами дивизии, бригад и полков.

В списках, представленных в штаб высшего германского командования, название частей и подразделение, конечно, не значилось; там говорилось только о том, что в лагерь Гамален надо отправлять эшелоны NN 15, 16 и 17 - 5.000 чел., в лагерь Зальцведель - эшелоны NN 18 и 19 - 3.000 чел. и т. д. Насколько мне помнится, наименование частей наших дивизий, а также порядок их следования в эшелонах знали только комдивы, военкомдивы и 2 - 3 сотрудника штаба лагеря. Командование Восточной Пруссии наши списки приняло, и в середине сентября началась отправка. Предпоследним эшелоном выехал штаб корпуса. Нам по плану предназначался лагерь Зальцведель (на 3 - 3 1/2 тыс. чел.) недалеко от Берлина. Весь морской путь от Кенигсберга до Штеттина был совершен ночью на транспортах. Вдоль берега за нами все время следили зоркие лучи прожекторов польских сторожевых судов и морского флота Антанты. Очевидно, опасались, что нас могут отправить в СССР.

В ШТЕТТИНЕ

В Штеттин мы прибыли утром и после небольшого отдыха погрузились в эшелоны для дальнейшего следования. За отсутствием паровозов на станции пришлось долго стоять. Я вышел на вокзал узнать причину задержки поезда. Здесь же я пережил очередную неприятность и оскорбление. Рабочие и работницы с окрестных заводов и верфей, узнав о нашем приезде, пришли небольшими группами навестить нас. Они радостно поделились с нами молоком и белым хлебом. Красноармейцы объяснялись с ними жестами и мимикой, или просто каждый из нас говорил на своем родном языке. Это не мешало нам понимать друг друга. Я стоял на перроне с небольшой группой рабочих и мирно беседовал с ними. Вдруг ко мне подошел какой-то немецкий офицер, очевидно, умеющий читать и говорить по-русски. Внимательно осмотрев орден Красного знамени на моей груди, он громко прочел: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" В это время вокруг собралась большая толпа немецких солдат и рабочих.

- Что значит этот знак и за что его дают? - спросил он иронически по-немецки.

- Его дают за революционную храбрость. Это символ мировой пролетарской революции, - гордо ответил я.

Он зло рассмеялся и позволил себе действием оскорбить меня, обозвав одновременно меня "русской свиньей". Среди немецких солдат и рабочих поднялся невообразимый ропот.

- Не смейте оскорблять его, он наш товарищ! - кричали рабочие и солдаты, размахивая в воздухе кулаками.

В это время из эшелонов уже выскакивали наши кубанцы, и офицер, сообразив, что ему лучше сейчас же удрать подобру поздорову, в один момент скрылся за вокзалом под свист и крик толпы.

На следующий день мы прибыли на место назначения и выгрузились. К великому моему удивлению, взамен знакомых казаков и кубанцев корпуса я увидел перед собой трехтысячную толпу полураздетых людей.

Тут оказались: комендантская команда и команда по сбору оружия, взвод трубачей, команда связи, отдел снабжения, санитарная часть и хлебопекарня, казначейство и полевая почта, обозники и тылы штаба IV армии и т. д. и т. п.

Когда эта неорганизованная толпа выстроилась на перроне и я обошел их., из моих уст невольно вырвалась фраза;

- Вот тебе и кавалерия!

Только четвертая часть наших двух эшелонов состояла из строевых частей; не помню, дивизион или три эскадрона кубанцев да плюс штаб корпуса и его оркестр, каким-то чудом оставшиеся нетронутыми. Оказалось, что германское командование перехитрило нас. Ночью на какой-то узловой станции, через которую проходили все эшелоны интернированных, в том числе и корпуса, наши поезда подверглись полному разгрому и были перемешаны. В то-время, когда мы все крепко спали, железнодорожники по приказу администрации отцепляли или прицепляли вагоны от одного эшелона к другому и направляли их по различным маршрутам с таким расчетом, чтобы в корне нарушить весь организационный состав наших эшелонов. И, надо быть справедливым, германская администрация с этой задачей справилась блестяще. Впоследствии, путем переписки и связи мне удалось установить, что части 3-го конного корпуса были разбросаны по всем лагерям Германии до швейцарской границы включительно и что такая же участь постигла и остальные пехотные дивизии. Германское командование, очевидно, задалось целью разбить сплоченность красных частей пехотной дивизии и 3-го конного корпуса.

СТОЛКНОВЕНИЕ С КОМЕНДАНТОМ ЛАГЕРЯ

По телеграфному распоряжению из центра комендант лагеря Зальцведель лейтенант Шольц должен был встретить нас на станции. Но на перроне его не оказалось. По прибытии эшелонов красноармейцы, согласно моему распоряжению, выгрузились и должны были построиться для осмотра. Но немецкие солдаты, очевидно по распоряжению коменданта, начали организовывать небольшие группы по 200 - 300 чел., с целью отправить их в лагерь отдельными партиями под конвоем. В отношении красноармейцев они вели себя возмутительно развязно, как будто имели дело с побежденной армией противника. Я вышел на перрон узнать, в чем дело; красноармейцы громко жаловались на грубое обращение немецких солдат. Я приказал сотруднику штаба корпуса позвать ко мне коменданта, который находился в буфете и пил пиво в компании немецких офицеров. Но он иронически ответил нашему посланному: "Ваш начальник должен сам явиться ко мне с докладом". Это сильно задело мое самолюбие и, наученный горьким опытом в Арисе, я решил с самого начала действовать решительно. Приказав построить красноармейцев, я вторично послал к коменданту с требованием немедленно явиться. Одновременно красноармейцы получили приказ: без моей команды не трогаться с места. Через десять минут вышел из вокзала пьяный комендант и, издали увидев строящиеся шеренги красноармейцев, начал орать на своих солдат за то, что они не исполнили его приказания. Я подошел к нему с злым выражением лица и, протянув мою магическую бумажку, закричал:

- Вы, лейтенант, потеряли понятие о воинской чести! Вы забыли, что перед вами не толпа безоружных людей, а часть великой Красной армии, не по своей охоте пришедшая к вам в гости! Как вы смеете так грубо и бестактно" обращаться с нами. Очевидно, вы привыкли иметь дело с военнопленными царской армии, но мы - не старая армия. Я не позволю издеваться над нами " сейчас же дам телеграмму в Берлин, германскому правительству о вашем поступке.

Эти фразы, сказанные мною громко, подбодрили наших красноармейцев, и я заметил, как они, одобрительно качая головами, старались своей послушностью и хорошей выправкой оправдать мои слова. А комендант Шольц, прочитав несколько раз мой "документ" и протерев кулаками пьяные глаза, ничего не мог ответить и почтительно отошел в сторону.

Когда красноармейцы построились и оркестр со знаменем стал на правом, фланге, я со штабом корпуса прошел па фронту трехтысячной "армии" и громко поздоровался: :

Красные орлы, здравствуйте!

Громкий и стройный ответ "здарв-ствуй-те!" и бесконечное ура красноармейцев, слившиеся с пением "Интернационала", заставили немецкого коменданта, его солдат и всех граждан, видевших эту сцену, почтительно отдать, честь нашим развернутым красным знаменам.

С развернутыми знаменами, под звуки марша, направились мы через г. Зальцведель в лагерь. Во время нашего шествия через город почти все жители вышли из домов и магазинов на улицу. Став шпалерами на тротуарах, они удивленна смотрели на наши колонны и спрашивали друг друга: "Что это за люди и куда они идут с мешками, оркестром и знаменами?". Здесь так же как и в пути, отдельные рабочие и работницы подходили к нашим колоннам, протягивая папиросы и съестные припасы.

На второй же день в местной газете "Зальцведель цейтунг" появилась заметка, сообщающая, что в город приехали "дисциплинированные, но ужасно дикие большевики в черкесках..."

Первым приказом по гарнизону лагерь Зальцведель был объявлен "Советской территорией", на которой все законы советской республики, а также уставные требования Красной армии полностью осуществлялись. Лагерь постепенно превращался в настоящую коммуну. Насколько мне помнится, мы имели еженедельный журнал, который писался от руки, но за отсутствием бумаги имел небольшой тираж. На всех наших приказах, газетах, листовках и даже удостоверениях в заголовке красовалось: Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. Да ведь иначе и быть не могло, так как все мы, от рядового красноармейца до командиров включительно, хотели и должны были остаться в буржуазной Германии верными гражданами советской республики.

За исключением небольшой кучки комсостава (главным образом, старых офицеров), весь состав лагеря единодушно и сплоченно работал над улучшением условий своей жизни и быта. Больно вспомнить, что среди кучки старых офицеров нашлись все же предатели и шпионы, которые регулярно доносили немецкому командованию о всех наших намерениях и мероприятиях.

Наши отношения с немецким комендантом довольно скоро обострились. Ближайшим поводом для конфликта послужил мой необдуманный поступок: ввиду того что все коменданты (городов, лагерей и пр.) подчиняются начальнику гарнизона, немецкий комендант получил от меня предложение "являться ежедневно в 12 час. к начальнику гарнизона с докладом". Это окончательно взбесило Шольца. Помню, он явился ко мне в сопровождении десяти вооруженных солдат с целью арестовать меня. Но это ему не удалось, так как, узнав об этом, красноармейцы собрались к штабу лагеря. Комендант с пеной у рта начал кричать и доказывать, что мы, находясь в Германии, осмелились организовать советскую республику, ведем себя вызывающе, что мы обязаны беспрекословно подчиняться ему и германским законам, что его приказы для нас обязательны, а между тем мы требуем от него ежедневного доклада! Чтобы выйти из создавшегося положения, я ответил ему в мягкой форме:

- Лейтенант, ведь вы бравый офицер и, как видно, очень толковый военный. По вашим же законам я, как начальник гарнизона, обязан знать, что у меня делается, ну, например, кто заболел, кто в бегах, кто арестован, за какие проступки и т. д. Ведь у меня кроме вас другого коменданта нет, поэтому штаб и послал вам подобное отношение. Но, уважая вас, я готов освободить вас от личного доклада, если вы будете ежедневно письменно уведомлять меня о всех происшествиях в лагере.

Что же касается создания "советской республики" - да, мы признаем, что внутри лагеря мы автономны и никому не позволим вмешиваться в наши внутренние дела. Ваших десяти вооруженных солдат мы не боимся, так как у нас более трех тысяч, хотя не вооруженных, но вполне надежных. Кроме того ведь я и по вашим документам "господин генерал", значит, старший начальник, а вы ведь только лейтенант. Кто же кому должен подчиняться? Во всяком случае этот вопрос надо выяснить в Берлине.

Я чувствовал всю несуразность моих доводов, но надо было как-нибудь уладить конфликт. Дело кончилось тем, что Шольц ушел пожаловаться в Берлин и потребовать строгого наказания по отношению ко мне. Он исполнил свое обещание, но бедняга поплатился и сам: за неумелое управление лагерем и за "слишком мягкое отношение к русским" он был смещен с должности.

МОЙ АРЕСТ

До приезда нового коменданта его заменял старший адъютант - совершенно безвольный человек. У нас в лагере существовала немецкая лавка, где с ведома коменданта какой-то кулак продавал втридорога всякий хлам. Для борьбы со спекуляцией мы открыли свой кооператив, но вначале не могли конкурировать с немецкой лавкой, так как среди нас не было опытных людей, не было подходящего ассортимента товаров, нам не разрешали привозить товар из города, к тому же у нас не было кредита.

Из этого затруднительного положения нас вывели немецкие рабочие. Ночью, для нашего кооператива привозили товары, и к великому удивлению лавочника и коменданта наша кооперативная лавка постепенно заполнилась товарами. В конце концов кулак-лавочник, не выдержав конкуренции и бойкота, закрыл свою лавочку.

И в лагерь Зальцведель приходили - безуспешно - вербовщики Врангеля. Начали нам читать религиозные лекции. Но красноармейцы заявили, что лекции о вере и о боге они слыхали не раз, было бы лучше, если б им принесли чего-нибудь поесть, а что касается политических лекций, то они предпочитают слушать их из других уст.

Помню интересный случай. Один из наиболее назойливых пасторов, протестант, очень маленького роста и горбатый, но имевший огромный авторитет среди старых военнопленных, задумал во что бы то ни стало завоевать и наш лагерь. Он несколько раз приходил к нам в сопровождении русских военнопленных-протестантов (обманутых им же) с просьбой созвать общий сбор лагеря для того, чтобы мы могли услышать "голос правды и господа". Я несколько раз заявлял им, что наших красноармейцев не интересует ни бог, ни его голос и что зря они обивают пороги лагеря. Но это не помогло, они пришли в сопровождении коменданта и уверяли, что я нарочно не хочу допустить их к массе. Я приказал созвать всех красноармейцев в театр. Когда наш клуб был переполнен красноармейцами, боголюбивый пастор был приглашен на сцену. Едва он поднялся на эстраду и вынул свое евангелие, в зале поднялся гомерический хохот, свист и т. д. Я едва спас бедного пастора от тачки, куда его хотели посадить красноармейцы. После этого случая белые нашли, что "почва в лагере невосприимчива", и больше не приходили.

Наконец приехал наш новый комендант, настоящий кайзеровский офицер, с большими закрученными кверху усами. Он привез с собой русского офицера, махрового белогвардейца, в качестве переводчика. С приездом нового коменданта начались наши мытарства. Очевидно, заранее предупрежденный кем-то о состоянии нашего лагеря, он сразу взял очень крутую линию, постепенно сводя на нет все наши достижения. Одно за другим полетели в трубу все те куцые "права", которые были завоеваны нами при прежнем коменданте: Он занялся тем, что стал сеять раздоры в наших рядах. К сожалению, некоторые недостойные командиры из бывших офицеров попали в его сети и стали регулярно ходить к нему на поклон и за подачками. Для доносчиков комендант создал ряд привилегий: внеочередные отпуска в город, двойную порцию за обедом, угощал их водкой, папиросами и т. д.

Лично ко мне с самого начала он отнесся резко враждебно: прежде всего он лишил меня права ежедневно ходить в город. Комендант вновь открыл свою лавку, уменьшил раскладку на обед и ужин, усилил посты и количество солдат и т. д. и т. п. Между нами назревало столкновение. Однажды поздним вечером, вернувшись из города, у ворот лагеря я услышал звуки нашего оркестра, игравшего немецкий национальный гимн "Дейтчланд, Дейтчланд юбер аллес". Я был крайне поражен. Войдя во двор лагеря, я увидел наш оркестр, игравший перед окнами комендантского управления. Я покраснел от злости и стыда: оркестр Красной армии исполняет кайзеровский гимн. Кровь бросилась мне в голову и, разогнав оркестр, я ворвался в кабинет коменданта. Его там не оказалось. Ударом ноги я распахнул двери соседней комнаты и увидел за столом компанию пьяных офицеров с комендантом во главе. Оказалось, что комендант праздновал день своего рождения. На мой вопрос, по чьему распоряжению и на каком основании он заставил наш оркестр играть контрреволюционный гимн, комендант, пожелтев от ярости, выругал меня площадными словами, бросив привычное слово "русская свинья".

Я не мог больше владеть собой. Но офицеры схватили меня за руку. После схватки вооруженные карабинами жандармы вывели меня за лагерь и бросили в особый барак, где я и был заключен. К сожалению, все это произошло поздним вечером, когда красноармейцы были уже в бараках, поэтому до утра никто не знал о моем аресте. Утром через проходящую мимо прачку я дал знать о моем аресте. Красноармейцы заволновались и, собравшись у комендантского здания, предъявили ультиматум с требованием немедленно освободить меня, грозя в противном случае сжечь бараки, сорвать проволоку и разбежаться во все стороны. Были посланы срочные телеграммы в Берлин торгпреду т. Коппу, в бюро военнопленных и в военное министерство с резким протестом против моего ареста. На следующий день были получены ответы, что в лагерь едут представители бюро военнопленных и министерства для дознания на месте.

Лагерь бушевал, несмотря на то, что был переполнен немецкими часовыми и жандармерией. На третьи сутки ко мне явился русский офицер-переводчик и начал издеваться, заявив, что меня, как неисправимого большевика и буйного человека, отправляют сегодня вечером в дисциплинарный лагерь для уголовных, а оттуда, если вообще останусь жив, я буду направлен... к Врангелю.

В ответ на эту наглость он получил от меня увесистую пощечину и вылетел из камеры, как бомба.

Зная обо всем, что делалось в лагере, я вначале отнесся к угрозам белогвардейского офицера довольно спокойно, но потом, признаюсь, сомнение охватило меня, и я начал волноваться. Какие только мысли не приходили в голову: и самоубийство, и побег, и поджог барака...

РАДОСТНАЯ ВЕСТЬ

Три дня прошли в нервном ожидании. Комиссии все нет и нет. Но вдруг мы получили радостный привет из Советской России: срочную телеграмму о том, что прибыл представитель РСФСР, который объедет все лагери. На четвертый день моего ареста на автомобиле приехали в лагерь представители РСФСР т. Эйдук, председатель бюро военнопленных т. Каменский (Матушевский) и начальник отдела имперского правления (военмина) г. Бауер. Меня немедленно освободили из-под ареста, и, как ни странно, за мной пришел сам комендант лагеря. Он был бледен, как полотно, руки его дрожали, он извинялся и умолял считать инцидент печальным недоразумением, так как во всем якобы был виноват офицер-переводчик.

Ничего не ответив ему, я побежал в лагерь. Встреча с представителями была радостная... Красноармейцы несли их на руках с криками "ура". Мы все собрались в театре. Все были охвачены неописуемым энтузиазмом. Так радостно было сознание, что мы сейчас стоим около человека, который только что приехал из Советского Союза.

Уезжая т. Эйдук сообщил мне, что уже заключено соглашение с немецким правительством об отправке нас партиями в Россию и что для подготовительной работы я должен через пару дней выехать в Берлин...

В БЕРЛИНЕ

В поезде до Берлина я невольно стал предметом всеобщего внимания. Моя кавказская черкеска с ее блестящими атрибутами и золотая шашка привлекали внимание пассажиров. Почти все немцы, пассажиры того купе, где я сидел, считали своим долгом подойти ближе и бесцеремонно пощупать сукно и украшения моей черкески.

Не обошлось и без курьезов. Какой-то бравый офицер, которому, очевидно, очень понравилась моя сабля, попросил продать ее ему. Я на ломаном немецком языке старался объяснить, что сабля - подарок моих боевых соратников и ее нельзя продавать. Тогда он повелительным тоном потребовал отдать ее ему, так как я русский и не имею права в Германии носить оружие. Я, конечно, воспротивился. Мнения пассажиров нашего купе разделились: более зажиточная часть поддерживала офицера, а пролетарская часть заступилась за меня. Дело кончилось тем, что главный кондуктор на какой-то станции пригласил жандармского офицера, который вошел в купе в сопровождении своих солдат. Выслушав заявление офицера, он сначала в грубой форме спросил меня, кто я и куда еду. Пришлось показать ему все имеющиеся у меня документы, а также телеграмму от Главного управления (военмина). Прочитав все бумаги, он почтительно отдал честь, громко объявив всем пассажирам, что едущий русский - "генерал", командир кавалерийского корпуса, едет в Берлин по требованию военного министерства и что с разрешения командующего войсками Восточной Пруссии его сабля оставлена при нем при интернировании... На этом все успокоились. Возмущенный офицер перешел в другое купе, а я очень жалел, что не поехал в Берлин в гражданском платье.

Через две недели списки интернированных, официально едущих в Россию, были готовы. Лагери получили распоряжение к определенному сроку персонально направить всех предназначенных к отправке интернированных в центральный (сборный) лагерь Альтдамм (около Штеттина), где происходила посадка на пароходы. Туда выехал и я.

7 ноября в лагере Альтдамма состоялся грандиозный парад. 10 ноября третий эшелон интернированных стройными рядами, в сопровождении комитета и представителей рабочих организаций, направился в штеттинский порт. На пристани, у которой стоял огромный немецкий пароход, состоялся последний осмотр и проверка частей 3-го конного корпуса.

Интернирование было кончено.






 

Биографии знаменитых Политология UKАнглийский язык
Биология ПРАВО: межд. BYКультура Украины
Военное дело ПРАВО: теория BYПраво Украины
Вопросы науки Психология BYЭкономика Украины
История Всемирная Религия BYИстория Украины
Компьютерные технологии Спорт BYЛитература Украины
Культура и искусство Технологии и машины RUПраво России
Лингвистика (языки мира) Философия RUКультура России
Любовь и секс Экология Земли RUИстория России
Медицина и здоровье Экономические науки RUЭкономика России
Образование, обучение Разное RUРусская поэзия

 


Вы автор? Нажмите "Добавить работу" и о Ваших разработках узнает вся научная Украина

УЦБ, 2002-2019. Проект работает с 2002 года. Все права защищены (с).
На главную | Разместить рекламу на сайте elib.org.ua (контакты, прайс)